2036-2040

Это квинтэссенция новой реальности Красного моря. С весны 2039 года здесь развернулась полномасштабная прокси-война, в которой иранский ядерный зонтик позволяет Тегерану действовать практически безнаказанно. Йеменские хуситы, поддерживаемые Ираном, возобновили атаки на коммерческие суда, используя беспилотные катера и противокорабельные ракеты. Официальный Тегеран отрицает причастность к атакам хуситов, заявляя, что не несет ответственности за действия региональных союзников.

Прямым следствием атак стал резкий скачок стоимости страхования военных рисков, крупнейший брокер Marsh McLennan сообщил о росте ставок для судов, проходящих через Красное море, до 1% от стоимости судна, что впятеро выше показателей до эскалации конфликта. Суэцкий канал, один из главных источников валютной выручки Египта, несет потери, трафик через канал упал на 30% по сравнению с докризисным уровнем, и тенденция к снижению продолжается. Египет, чья экономика и так ослаблена, теряет миллиарды долларов, которые так необходимы для закупки продовольствия и поддержания социальной стабильности.

В ответ на угрозы в Красном море мировая торговля начинает перестраиваться. Часть грузов, следующих из Азии в Европу, переориентируется на альтернативные маршруты. Северный морской путь становится все более привлекательной альтернативой, китайские компании наращивают количество контейнерных рейсов через российскую Арктику, привлекая клиентов более низкой стоимостью страховки и значительно меньшим временем в пути. За 2038 год по Севморпути было совершено рекордное количество транзитов, и в 2039 году ожидается дальнейший рост.

Ведущие космические державы нарастили орбитальные группировки до исторических максимумов, развернули наземные системы лазерного ослепления и радиоэлектронного подавления, создали специализированные киберподразделения для атак на наземную инфраструктуру управления спутниками. При этом соблюдается негласный мораторий на прямое физическое уничтожение спутников противника, основными угрозами являются глушение сигналов, ослепление сенсоров и атаки на наземные станции.

Число военных и спутников США превысило 600 единиц, Китай вышел на второе место с 250-300 единицами, российская орбитальная группировка насчитывает около 120, Европейский союз, объединяющий усилия стран-членов через европейское космическое агентство (ESA), довел число оборонных спутников до 70-80.

Основной формой противоспутниковой борьбы сегодня являются некинетические средства — наземные и орбитальные системы, воздействующие на спутники без их физического уничтожения. Это сознательный выбор, прямое уничтожение спутника создает облако обломков, которое угрожает всей орбитальной инфраструктуре, включая собственные аппараты. Наземные системы лазерного ослепления предназначены для временного или постоянного вывода из строя оптических сенсоров разведывательных спутников. Системы радиоэлектронного подавления предназначены для глушения сигналов связи, навигации и управления спутниками. Еще одно направление — кибератаки.

Технологии неумолимо развиваются, появляются новые средства (например, космические аппараты-инспекторы, способные приблизиться к чужому спутнику и повредить его без создания обломков), ужесточается риторика. Любой инцидент может стать спусковым крючком. Но пока космос остается театром войны без выстрелов.

В 6:45 утра, когда первые лучи солнца едва касаются крыш спального района Сесто-Сан-Джованни, тридцатичетырехлетняя Мартина Коломбо уже сидит за ноутбуком. На столе остывший кофе, окна квартиры выходят на серые панельные дома, построенные еще в 1970-х. Здесь, в глубине миланской агломерации, в двадцати минутах электричкой от центра, живут те, кого социологи называют цифровым пролетариатом.

— Раньше я проектировала интерьеры, — говорит Мартина, на экране перед ней открыто семь вкладок платформ для микрозадач. — У меня было портфолио, постоянные клиенты. Но когда ИИ-генераторы планов научились делать ту же работу за минуты, заказы иссякли. Теперь я проверяю результаты генерации нейросетей, размечаю данные для новых моделей и редактирую контент, который они не могут доделать сами.

Ее день расписан по минутам: два часа на ClickWorker, три на Appen, еще час на Amazon Mechanical Turk и остатки времени на нишевых платформах вроде Hive Micro и Remotasks. Задачи приходят автоматически, алгоритмы назначают цену за единицу работы, человек либо соглашается, либо остается без дохода. Больничных нет, оплачиваемых отпусков нет, социальных гарантий нет. Тысяча таких микро-задач в месяц приносят Мартине около 900 евро, это почти вдвое меньше (с поправкой на инфляцию), чем зарабатывал ее отец в том же возрасте, работая на заводе Alfa Romeo.

— Этот район всегда был рабочим, — говорит Мартина. — Но раньше рабочие знали: если ты вкалываешь, ты сможешь купить дом, воспитать детей. А я не знаю, смогу ли я платить аренду через полгода. Все зависит от того, какие задачи мне подкинут алгоритмы и по какой цене.

Исследование, проведенное федерацией профсоюзов Италии совместно с университетом Бикокка, показывает, что в так называемом сером поясе (бедных пригородах, окружающих богатый центр) уровень нестабильной цифровой занятости достигает 28% среди трудоспособного населения. По данным на 2039 год, доля платформенных работников, живущих здесь и не имеющих постоянного трудового договора, выросла на 12% по сравнению с 2035 годом.

В странах зоны ускорения, где автоматизация и платформенная занятость приветствуются как двигатели прогресса, этот сектор составляет 25% рабочей силы, в зоне женевского протокола — около 12%, но растет на 2-3% в год, и остановить этот рост не удается ни директивами, ни законами. Работодатели все чаще предпочитают не нанимать сотрудников, а покупать их труд малыми порциями, перекладывая все риски на самих работников.

Вернемся в квартиру Мартины. Ее взгляд задерживается на мигающем индикаторе новой задачи, платформа предлагает 0.02 евро за классификацию одного изображения.

— В хорошие дни я закрываю задачи за 10 часов, — говорит она. — В плохие зависаю на 14. И все равно доход падает, Платформы постоянно снижают ставки, объясняя это оптимизацией. А что я могу сделать? Уйти? Куда? Когда я была маленькой, отец говорил: "Учись, и у тебя будет лучше, чем у нас". Я выучилась. У меня нет ничего, ни дома, ни семьи, ни будущего. Есть только ноутбук и бесконечный поток задач, которые никогда не кончаются.

Это и есть жизнь в сером поясе, там, где бывший средний класс превратился в цифровой пролетариат, а любой просроченный платеж или сбой в интернете могут стать началом конца. И эта жизнь, судя по всему, надолго.

2039 год стал для мировой экономики годом окончательного осознания: человеческий труд перестал быть основным фактором производства. В странах зоны ускорения доля ВВП, создаваемая автономными системами ИИ, достигла 55-65%, в то время как доля человеческого труда сократилась до 35-45%. В странах женевского протокола человеческий труд все еще создает 55-65% ВВП, но ценой устойчивого отставания в производительности и технологической конкурентоспособности. Мир вступает в эпоху, которую аналитики ОЭСР назвали экономикой без людей.

Раскол глобальной экономики на два лагеря к концу десятилетия приобрел необратимый характер. Страны зоны ускорения сделали ставку на тотальную автоматизацию, минимальное регулирование ИИ и отсутствие перераспределительных механизмов. Результат — взрывной рост производительности и колоссальная концентрация богатства, в США и Китае верхний 1% населения владеет 45-50%. Страны женевского протокола, напротив, сохранили жесткое регулирование ИИ, ограничения на автоматизацию в социальной сфере и развитые системы перераспределения. Результат — социальная стабильность, но технологическое отставание.

Одним из самых тревожных феноменов, зафиксированных в докладе, стало формирование устойчивой группы населения, выпавшей из рынка труда и не стремящейся в него вернуться. В зоне ускорения эти люди живут преимущественно на государственные трансферты — безусловный базовый доход (ББД) в той или иной форме. В США, например, федеральный ББД (около 800 долларов в месяц) был введен в 2035 году после массовых протестов, вызванных автоматизацией. В Китае аналогичная программа охватывает около 150 млн граждан, потерявших работу в обрабатывающей промышленности и сфере услуг. В зоне протокола, где системы соцзащиты традиционно сильнее, экономически неактивные получают не только ББД, но и доступ к жилью, медицине и образованию.

Важнейший вывод доклада ОЭСР — констатация смены экономической парадигмы. Контроль над землей и капиталом, бывший основой экономической власти в индустриальную эпоху, уступил место контролю над вычислительными мощностями и уникальными моделями искусственного интеллекта. Концентрация вычислительных ресурсов достигла беспрецедентного уровня. По данным ОЭСР, 70% мировых вычислительных мощностей для обучения и инференса ИИ-моделей контролируются 15 корпорациями, базирующимися в США и Китае, остальные 30% распределены между государственными кластерами и небольшими частными дата-центрами. Доступ к этим мощностям становится определяющим фактором конкурентоспособности не только компаний, но и целых стран. Разрыв в доходах между владельцами цифровых активов и экономически неактивными достигает 50-100 раз, разрыв в ожидаемой продолжительности жизни — 15-20 лет. Доступ к качественному образованию и медицине все больше определяется не способностями или трудолюбием, а принадлежностью к той или иной социальной группе. В зоне ускорения эта кастовость не скрывается. В зоне протокола ситуация чуть лучше за счет развитой системы социальных лифтов, но и там разрыв неуклонно растет.

Доклад ОЭСР не дает оптимистичных прогнозов. Базовый сценарий, заложенный в модели, предполагает дальнейшее углубление раскола между зоной ускорения и зоной протокола, рост социальной напряженности в обеих, а также усиление миграции квалифицированных кадров из зоны протокола в зону ускорения. Альтернативный сценарий, глобальная пересборка, предусматривает выработку международных соглашений о регулировании ИИ, налогах на автоматизацию и перераспределении вычислительных ресурсов. Однако, учитывая провал саммита 2038 года и отсутствие политической воли у ключевых игроков, этот сценарий оценивается как невероятный.

Жительница Сеула Ким Хенджи открывает приложение DeepSeek, вводит свои биометрические данные и спрашивает: "Стоит ли мне принимать предложение о работе в Сингапуре?" Через несколько минут модель, имеющая доступ ко всем ее личным данным, выдает ответ: "Вероятность того, что предложение окажется карьерным ростом: 83%. Вероятность эмоционального удовлетворения в течение первых двух лет: 61%. Рекомендуемый ответ: принять. Ключевой риск: отдаление от семьи".

Хенджи принимает предложение.

1.2 миллиарда людей по всему миру сверяют с ИИ не только финансовые и климатические прогнозы, но и интимнейшие жизненные решения: выбор партнера, смену профессии, планирование семьи. Анализ, проведенный международным институтом прогнозирования (IFI), показал, что совокупная точность предсказаний ведущих ИИ в отдельных категориях достигает 92%, что превосходит лучших человеческих экспертов. Ни один человек, каким бы гением он ни был, не может охватить такой объем информации, какой охватывает машина. И она делает прогнозы, которые год за годом сбываются.

В Токио 27-летний инженер Хироси Танака не собирается жениться, пока "оракул" не подтвердит совместимость с кандидаткой.

— Мои родители выбирали сердцем, их брак распался, — говорит он. — Я выбираю интеллектом. 87% успеха — я женюсь, ниже — нет.

— Почему 87%? — спрашиваю я.

— Не знаю, — пожимает плечами Хироси. — ChatGPT выбрал такую границу.

В Сан-Паулу 43-летний владелец бизнеса, чья компания обанкротилась после того, как он проигнорировал предупреждение модели, клянется больше никогда не действовать без консультации с ИИ:

— Алгоритм сказал: через 14 месяцев ваша отрасль войдет в кризис, диверсифицируйтесь. Я посмеялся. Теперь я спрашиваю машину, когда чистить зубы.

Шесть лет назад в энциклике De Machina Anima католическая церковь предупреждала: "Замена бога артефактом человеческого производства есть идолопоклонство, прямо запрещенное писанием". Теперь Ватикан идет дальше, называя практику сверки жизненных решений с ИИ технологическим фатализмом — отказом от свободной воли в пользу вероятностных предсказаний.

— Машина может вычислить вероятность успеха брака, — говорит кардинал Паскуале Мастроянни. — Но брак — это не вероятность, это свобода, любовь, решение, его принимают двое людей, а не алгоритм.

В исламском мире реакция еще более жесткая. В совместном заявлении 12 ведущих исламских ученых, опубликованном в феврале, говорится: "Доверие к алгоритму в вопросах брака, карьеры и деторождения есть форма гадания, запрещенная в исламе. Будущее принадлежит Аллаху, а не машинам".

Эксперты, однако, видят в этом явлении не просто религиозный спор, а фундаментальный сдвиг в природе авторитета. В исследовании прошлого года, проведенном гарвардским университетом, 68% респондентов признались, что приняли хотя бы одно важное жизненное решение на основе прогноза модели. Из них 43% заявили, что жалеют, что не послушались раньше. Только 12% выразили сожаление о том, что последовали рекомендации.

У этой истории есть и обратная сторона — там, где ИИ ошибаются, последствия катастрофичны. В 2038 году модель, предсказавшая 92-процентную вероятность победы кандидата на выборах в Бразилии, ошиблась, и инвесторы, делавшие ставки на основе прогноза, потеряли миллиарды. В 2039 году медицинский ИИ рекомендовал пациенту отказаться от профилактической операции, оценив риск в 7%. Пациент последовал совету, через четыре месяца ему диагностировали рак на поздней стадии. Иск к разработчикам был отклонен судом — в условиях использования подчеркивалось, что прогнозы не являются медицинскими рекомендациями.

Все чаще философы и теологи задают вопрос: если машина знает, что для тебя лучше, зачем тебе свобода воли? И если ты все равно следуешь ее совету, свободен ли ты вообще? Ответа на этот вопрос нет. Но миллиарды людей уже сделали свой выбор, они спрашивают машину и ждут ответа.

Представленный ниже анализ описывает три вероятных сценария развития глобальной политической и экономической архитектуры на период до 2070 года. Исходные допущения: текущие тренды фрагментации, технологического неравенства и климатической турбулентности сохранятся до середины века, большие шоки (например, глобальная пандемия с летальностью выше 20%, ядерный инцидент, необратимый коллапс Гольфстрима или подтвержденный контакт с внеземным разумом) не рассматриваются. Оценки вероятностей основаны на динамике 2035-2040 годов и экспертных опросах.

Сценарий А — конвергенция вокруг китайской модели (вероятность 25%). К 2050 году модель цифрового суверенитета и авторитарной стабильности, отработанная в Китае, распространяется на большую часть человечества. Ключевые элементы: единая система социального кредита, тотальный цифровой контроль над перемещениями, финансами и коммуникациями, обязательная квантовая верификация всех публичных высказываний. Государства-сателлиты принимают китайские стандарты в обмен на доступ к вычислительным мощностям и инфраструктурным кредитам. Запад сохраняет демократические процедуры, но вынужденно заимствует элементы контроля для поддержания конкурентоспособности: вводится федеральный рейтинг цифрового гражданства, обязательная квантовая подпись для участия в выборах, ИИ-агенты получают право блокировать финансовые транзакции неблагонадежных лиц. Различие между Западом и Китаем постепенно стирается. Социальные последствия: глобальное неравенство снижается ценой утраты политических свобод. Повсеместно вводится безусловный базовый доход, получение которого обусловлено социальным рейтингом. Элиты обоих блоков консолидируются вокруг владения вычислительными мощностями и уникальными моделями ИИ. Протесты единичны и быстро подавляются алгоритмами прогнозирования социальной напряженности.