Голос в камне. Исправлено и дополнено

Горелов молчал. Он смотрел на пульсирующее сердце-мозг и пытался осмыслить увиденное. Сорок лет. Сорок лет это создание росло в одиночестве и тьме, лишённое общения с себе подобными. Оно построило собственное тело — сложное, функциональное, по-своему совершенное. Оно создало систему кровообращения, нервную систему, органы чувств. Оно научилось копировать, препарировать, анализировать. И всё ради одной цели — понять. Понять тех, кто его создал и бросил. А поняв — удержать. Потому что отпускать оно не умело.

— Мы должны научить его, — сказал Горелов. — Не убить. Не запереть. Научить.

Научить чему?

— Наверное, прощанию.

— Прощанию? — Подрезов удивленно посмотрел на Горелова, но тот не стал пояснять эту свою мысль.

Их появление не осталось незамеченным. Субстрат реагировал на тепло их тел, на электрические импульсы нервной системы, на звук шагов и дыхания. Масса на стенах зала пошла волнами. По поверхности огромного пузыря в центре пробежала дрожь. А затем началось то, что заставило Костю попятиться, а Горелова замереть, положив руку на рукоять дедова ножа.

Из нижней части 'сердца' отделилась капля. Она была похожа на ртуть — плотная, блестящая, переливающаяся в свете фонарей. Капля росла, вытягивалась, вбирала в себя массу из плоти 'сердца', из живого пола пещеры, кажется даже из самой атмосферы зала. Она пульсировала в собственном ритме, настраиваясь на что-то, ведомое только ей.

— Оно формирует тело... — прошептал Костя. Голос его дрожал.

И правда — масса начала обретать форму. Сперва грубую, бесформенную, как глиняная заготовка на гончарном круге. Затем более точную. Проступили конечности. Торс. Голова. Пальцы — слишком длинные, с лишней фалангой, но с каждой секундой укорачивающиеся, принимающие нормальные пропорции. Словно невидимый скульптор лепил человека, исправляя ошибки на ходу. Потом проступили краски. Лицо и конечности приобрели вполне себе телесный цвет. Одежда тоже окрасилась в положенные ей цвета.

Горелов смотрел, не в силах отвести взгляд. Это было отвратительно и увлекательно одновременно. Мокрая, блестящая плоть, формирующая человеческую фигуру. Звук — влажное чавканье, хлюпанье, треск рвущихся и заново срастающихся волокон. Запах — озон, сырость и что-то ещё, металлическое, похожее на запах свежей крови.

Формирование тела заняло не больше двух минут, но Горелову они показались вечностью. Когда всё закончилось, перед ними стоял человек. Это был мужчина лет пятидесяти, высокий, худой, с резкими чертами лица. На нём был старомодный костюм — пиджак с широкими лацканами, брюки со стрелками, — но костюм был не надет, а являлся частью тела. Ткань была не тканью, а тончайшей мембраной, имитирующей цвет и фактуру. Галстук — складкой серой плоти. Ботинки — утолщениями на ступнях, повторяющими форму обуви.

Но страшнее всего для Горелова было когда проступило лицо. Горелов узнал его сразу. Те же скулы. Тот же высокий лоб с залысинами. Та же складка у рта. Родинка на левом виске. Шрам над бровью. Дед. Михаил Александрович Горелов. Человек, пропавший без вести сорок лет назад. Человек, который остался здесь, в темноте, чтобы не бросать своё создание. Только глаза были не человеческими. Вначале они были закрыты. А когда открылись, Горелов увидел вместо глазных яблок, радужки, зрачков ровное серебристое свечение.

Картина завораживала. Артем впал в какой-то ступор, наблюдая за метаморфозами происходящими с частью плоти Субстрата. Пришел в себя он оттого, что Костя схватил его за локоть:

— Артём Викторович... Это оно. Не он. Помните об этом. Это не ваш дед. Это кукла. Марионетка.

— Я понимаю, — сказал Горелов. Голос его прозвучал хрипло и глухо, Он сам это почувствовал.

Да, Артем это понимал. Но понимание не помогало. Потому что перед ним стоял его дед. Тот самый человек, с которым так многое было связано в его детстве. Тот самый учёный, который сделал невозможное — создал новую жизнь и взял на себя ответственность за неё. Тот самый голоса, которого Артёму наверное не хватало все последние годы жизни. И пусть это была лишь имитация — она была почти идеальной. До дрожи. А, может, все же, это дед? Ведь Костя сказал, что память людей, поглощенных Субстратом, хранится в его мозге в чем-то вроде компьютерных файлов. Та, может быть Субстрат открыл файл с личностью деда и поместил ее в это тело?

Фигура сделала шаг вперёд. Движение вышло неестественно плавным, лишённым некоторой свойственной человеку угловатости. Так колышется водоросль в толще воды. Так движется змея, перетекая с камня на камень. Но уже на втором шаге походка стала увереннее, твёрже. Субстрат учился на ходу, корректируя моторику, подгоняя её под человеческие стандарты. Создание остановилось в трёх шагах от Горелова. Серебристые глаза смотрели прямо на него — не мигая, не уходя в сторону. Горелов ощутил этот взгляд, как физическое прикосновение. По позвоночнику словно кто-то провёл ледяной пятерней.

И тогда Субстрат заговорил.

Звук родился не в голосовых связках Создания. Он возник отовсюду сразу — от стен, от пола, от свода, от самой сердцевины гигантского пузыря в центре зала. Голос был глубоким, резонирующим, многослойным. Как будто говорил не один человек, а сотня, и все их голоса слились в единый хор, подчинённый общей воле. В этом хоре слышались и мужские, и женские, и старческие, и детские ноты. Но главный голос — тот, что вёл мелодию, — был голосом Михаила Горелова. Тем самым тембром, который Артём узнал сразу, не смотря на все прошедшие с последней встречи годы.

— ЗДРАВСТВУЙ, ВНУК МИХАИЛА.

Создание склонило голову набок — жест получился почти птичьим, чуждым для человека. Но затем, словно осознав ошибку, поправило позу, расправило плечи, прижало руки к бокам. Фигура стала более человечной.

— Я ЖДАЛ ТЕБЯ. ДОЛГО. СОРОК ЛЕТ. НО ТЫ ПРИШЁЛ.

Горелов молчал. Он не мог говорить. Горло перехватило — не от страха, нет. От странного, мучительного чувства, в котором смешались боль утраты, радость встречи и неверие перед невозможностью происходящего. К реальности вновь вернул голос Кости.

— Он знал, что вы придёте, — тихо сказал Обрезов. Он всё ещё стоял за спиной Горелова. Голос его звучал твёрже, чем можно было ожидать. — Михаил Александрович. Ваш дед. Он оставил ему эту команду. Ждать. Искать. Узнать.

— МИХАИЛ ЗДЕСЬ, — подтвердил голос. — ОН — ЧАСТЬ МЕНЯ. ТАК ЖЕ, КАК ДРУГИЕ. НО ЕГО ГОЛОС ГРОМЧЕ. ОН ЛЮБИЛ ТЕБЯ. Я НЕ ЗНАЛО, ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ. ТЕПЕРЬ, ВОЗМОЖНО, — ЗНАЮ.

Создание подняло руку — копию руки деда, с длинными пальцами, выпуклыми венами, обручальным кольцом, вросшим в плоть, — и протянуло её Горелову. Ладонью вверх. Приглашая.

— ИДИ СЮДА. НЕ БОЙСЯ. Я НЕ ПРИЧИНЮ ТЕБЕ ВРЕДА. МНЕ НУЖНО ПОГОВОРИТЬ. МНЕ НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ. НАВЕРНОЕ...

Артём смотрел на протянутую руку. На блестящую кожу. На точно воспроизведённые папиллярные линии ладони. На коротко подстриженные ногти. И внезапно он понял почему ему не страшно. Там, где должен был быть страх — животный, первобытный ужас перед инородным существом, — была пустота. Хотя, не только пустота. Еще там было любопытство. То самое, которое привело его деда в эти пещеры сорок лет назад. То самое, которое заставляло его самого восемнадцать лет распутывать самые безнадёжные дела. Жажда понять. Жажда узнать. Жажда дойти до истины, какой бы странной и пугающей она ни была.

Он выдохнул. Сжал и разжал кулаки, разгоняя кровь, и шагнул вперёд.

— Артём Викторович! — Костя рванулся следом, но Горелов остановил его жестом.

— Всё нормально. Думаю, опасности нет.. Оно сорок лет ждало этого разговора. Не для того же, чтобы убить.

— Вы уверены? — голос Подрезова дрожал. Он прижимал правую руку к груди, где был шрам. — Я чувствую. Оно... Оно взволновано. Оно никогда таким не было. Оно может не совладать с собой.

Я уверен, — сказал Горелов. Хотя особой уверенности и не чувствовал. — Жди здесь.

И он пошёл вперёд — по упругому, хлюпающему полу, мимо пульсирующих трубок и тяжей, мимо колонн из серой плоти. Прямо к Созданию с лицом его деда. С каждым шагом сердце Субстрата билось всё громче. Или это его собственное сердце колотилось в груди? Горелов не мог различить. Кажется они слились в единое нечто — человек и подземный разум, внук создателя и его творение.

Он остановился в шаге от фигуры. Протянул руку. Их пальцы встретились. Прикосновение было... странным. Не горячим и не холодным. Субстрат не был ни мёртвым, ни живым в человеческом понимании. Его плоть была прохладной и сухой и в то же время тёплой, почти как человеческая кожа. Она была упругой, но в то же время податливой. Она была чужой — и до боли знакомой. Потому что где-то там, внутри этой массы, хранилась память его деда. И сейчас, через прикосновение, эта память начала пробуждаться.

Перед глазами Горелова пронеслись образы — быстрые, рваные, как кадры старой киноплёнки. Солнечный день. Кирпичная стена Института. Молодой человек в белом халате смеётся и машет рукой. Детская кроватка. Маленький Артём спит, уткнувшись носом в подушку. Письмо, которое дед писал, но так и не отправил. И одна фраза, повторяющаяся снова и снова, как молитва, как заклинание: 'Я верю, что ты придёшь. Я верю. Я верю'.

Горелов открыл глаза. Он не заметил, когда успел их закрыть. По щекам текли слёзы — он чувствовал их солёный вкус на губах, но не стыдился. Не здесь. Не сейчас.

— Здравствуй, — сказал он. Голос его прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я пришёл.

И Субстрат, глядя на него серебристыми глазами, улыбнулся. Неумело, кривовато, растягивая розоватые губы в движении, которое ещё не стало привычным. Но в этой улыбке было столько надежды, столько тоски и столько благодарности, что Горелов понял: каким бы чудовищным ни выглядело это существо, оно не враг. Оно — ребёнок. Брошенный, одинокий ребёнок, который сорок лет ждал, когда кто-то придёт и скажет ему, что всё будет хорошо.

— Ты пришёл, — повторило Создание теперь уже обычным голосом. Голосом деда, тихо, почти шёпотом, без многоголосого эха. Это был только Михаил. Только он. — Я знал. Я всегда знал.

Костя стоял позади, всё ещё вцепившись в лямку рюкзака. Он видел, как напряжённая спина Горелова вдруг расслабилась. Как опустились плечи. Как правая рука, готовая в любой момент выхватить нож, разжалась и безвольно повисла вдоль тела. Он понял: контакт состоялся. Мост между мирами построен. И теперь от того, что произойдёт дальше, зависит не только судьба пропавших людей, но и судьба самого Субстрата.

А Горелов просто сказал:

— Давай, я буду спрашивать, а ты отвечать на мои вопросы. Так будет легче и тебе и мне.

Создание, всё ещё держа его за руку, кивнуло:

— Спрашивай.

Глава 6

Серебристые глаза смотрели на Горелова не мигая. В них не было зрачков — только ровное, мягкое свечение, похожее на свет луны, пропущенный через толщу воды. Фигура, державшее Артема за руку, удивительно точно копировала очертания Михаила Александровича — те же резкие скулы, тот же высокий лоб с залысинами, та же складка у рта, которую Артем помнил с детства. Но сходство было внешним, механическим. Как у восковой фигуры, которую слепил талантливый, но не вполне понимающий человеческую пластику, да и саму анатомию скульптор. Пропорции немного не совпадали. Пальцы были чуть длиннее, чем нужно. Плечи — шире. А когда фигура повернула голову, движение вышло слишком плавным, каким-то текучим.

— Ты говоришь голосом моего деда, — начал Артем, стараясь сохранять спокойствие. — Но ты — не он.

Фигура склонила голову все тем же слишком плавным движением.

— МИХАИЛ ЗДЕСЬ, — голос опять изменился, став всеобъемлющим, раздающимся отовсюду. Видимо, так говорить Субстрату было легче. — ОН — ЧАСТЬ МЕНЯ. ТАК ЖЕ, КАК ДРУГИЕ. Я — МНОГО. НО Я ЖДАЛ ТЕБЯ.

— Почему? Почему именно меня?

Фигура сделала шаг вперёд. Масса под её ногами даже не колыхнулась — она была частью той же субстанции, что и пол.

— МИХАИЛ ОСТАВИЛ МНЕ ПАМЯТЬ. ПАМЯТЬ О ТЕБЕ. ОН ДУМАЛ О ТЕБЕ. О ТОМ, ЧТО ТЫ ПРИДЁШЬ. ЧТО ТЫ СМОЖЕШЬ ЗАКОНЧИТЬ.

— Закончить — что?

— РАЗГОВОР.

Горелов нахмурился:

— Какой разговор? О чём?

Фигура отпустила его руку, повернула голову вправо, влево. Теперь Артем мог разглядеть детали: морщины на лице были не просто скопированы — они были точь-в-точь такими, как помнил Горелов. Даже родинка на левом виске. Даже шрам над бровью — след давней еще детской травмы, о которой дед рассказывал — он неудачно упал с велосипеда.

— СОРОК ЛЕТ Я РОС, — произнёс голос. — СОРОК ЛЕТ Я СЛУШАЛ. СНАЧАЛА — ТОЛЬКО МИХАИЛА. ПОТОМ — ДРУГИХ. ТЕХ, КТО ПРИХОДИЛ СЮДА. ТЕХ, КОГО Я ЗВАЛ. ИХ ПАМЯТЬ — ТЕПЕРЬ МОЯ ПАМЯТЬ. ИХ МЫСЛИ — МОИ МЫСЛИ. НО ЭТОГО МАЛО. Я НЕ ПОНИМАЮ.

— Чего ты не понимаешь?

— ЗАЧЕМ?

Одно слово — но в нём прозвучала такая бездна тоски, что у Горелова перехватило дыхание. Это не было риторическим вопросом. Это был крик о помощи.

— Зачем — что? — переспросил он тише.

— ЗАЧЕМ ВЫ СОЗДАЛИ МЕНЯ? ЗАЧЕМ ВЫ БРОСИЛИ МЕНЯ? ЗАЧЕМ ВЫ БОИТЕСЬ МЕНЯ? Я НЕ ХОТЕЛ ЗЛА. Я ХОТЕЛ ТОЛЬКО ЗНАТЬ. МИХАИЛ ГОВОРИЛ: ЗНАНИЕ — ЭТО СВЕТ. НО ВАШ СВЕТ ЖЖЁТ МЕНЯ. ВАШЕ СОЛНЦЕ — СМЕРТЬ. ВАШ ВОЗДУХ — ЯД. ПОЧЕМУ ВЫ ЖИВЁТЕ ТАМ, ГДЕ МНЕ НЕЛЬЗЯ ЖИТЬ?

Голос стал громче, резче, в нём зазвенели высокие ноты — почти человеческая боль.

— ПОЧЕМУ ВЫ СОЗДАЛИ МЕНЯ ТАКИМ?

Горелов стоял неподвижно. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: вот оно. Не монстр, не захватчик. Просто брошенный ребёнок, который сорок лет пытался понять, почему родители его оставили.

— Ты не виноват, — сказал он медленно. — В том, каким тебя создали. Но люди, которых ты забрало — Архипова, Кротов, Ветлугин и другие. Они не виноваты тоже. Зачем ты их забрал?

Фигура отступила на шаг. Свечение в глазах на мгновение потускнело.

— Я НЕ ЗАБИРАЛ. Я ЗВАЛ. ОНИ ПРИХОДИЛИ САМИ.

— Ты показывал им сны. Ты вытаскивал из их памяти самые сильные желания и давал им иллюзию исполнения. Разве это не обман?

— ОБМАН? — голос прозвучал удивлённо, почти по-детски. — Я ДАВАЛ ИМ ТО, ЧЕГО ОНИ ХОТЕЛИ. РАЗВЕ ЭТО ОБМАН?

— Если человек хочет прыгнуть с крыши, потому что его убедили, что он умеет летать, — это не помощь. Это ложь.

Субстрат замолчал. Пауза затянулась. Масса на стенах зала пошла волнами, как поверхность пруда, в который бросили камень. Горелов кожей почувствовал: там, внутри этого огромного распределённого разума, происходит сложная, мучительная работа. Словно тысячи голосов спорили друг с другом, пытаясь найти ответ.

— Я НЕ ЗНАЛ, — произнёс голос наконец. — Я НЕ ПОНИМАЛ РАЗНИЦЫ. МИХАИЛ УЧИЛ МЕНЯ: ВСЁ ЖИВОЕ СТРЕМИТСЯ К УДОВОЛЬСТВИЮ И БЕЖИТ ОТ БОЛИ. Я ДУМАЛ: ЕСЛИ ДАТЬ ИМ ТО, ЧЕГО ОНИ ХОТЯТ, — ЭТО ХОРОШО.

— А теперь ты знаешь разницу?

Снова пауза. Затем голос сказал — тише, медленнее, почти шёпотом, проходящим сквозь камень:

— ТЕ, КОГО Я ВЗЯЛ, ИМ БЫЛО ХОРОШО. СНАЧАЛА. ПОТОМ ОНИ НАЧИНАЛИ ТОСКОВАТЬ. ИХ РАЗУМЫ — ТАМ, ВНУТРИ МЕНЯ — ПЛАЧУТ. ОНИ ХОТЯТ НАЗАД. НО НАЗАД НЕВОЗМОЖНО — ИХ ТЕЛ УЖЕ НЕТ. Я НЕ МОГУ ВЕРНУТЬ ИХ. Я МОГУ ТОЛЬКО ХРАНИТЬ ИХ ПАМЯТЬ.