Записки неинтересного человека (часть 1)

Со второй попытки я все же успешно добрался до трибуны и, опираясь на нее обеими руками, как это делают профессиональные лекторы, начал свое выступление. Трибуна была очень кстати — она помогала мне стоять, не качаясь, на бесчувственных ногах,

Поскольку вся моя информация о диссертации на тот момент ограничивалась услышанным во время выступления первого оппонента да какими-то обрывками из собственного отзыва, всплывавшими в непослушной памяти, я почти все время поддерживал мнение первого оппонента и во многом повторял то, что он говорил. Но мобилизация сил и сознания в ответственные моменты жизни всегда меня выручала. Я даже хорошо протрезвел, говорил, как потом рассказывали, с огоньком и даже острил.

Одним словом, я не ударил лицом в паркетный пол... А ведь рассказывают, что один украинский академик, выйдя на трибуну, оппонируя диссертацию, успел сказать "З-з-заслуживает..." и рухнул, замертво вместе с трибуной, которая не удержала его. Защита, конечно, была сорвана...

А я устоял, а ко второй защите вообще был свеженький, как огурчик.

Помню, потом меня еще спрашивал после защиты мой подзащитный:

— Ты что, докторскую собрался защищать?

— Это почему?

— Да ты так Николая Пантелеймоновича "облизывал", будто готовил почву, чтобы пригласить его себе в оппоненты...

Кстати, он оказался почти прав — ВЦ Минобороны, которым руководил Бусленко, был головной организацией по моей докторской.

ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

Как убивали негра и кое о чем еще

Однажды я был направлен как член какого-то комитета по стандартизации в области надежности в Соединенные Штаты, в Вашингтон на совещание МЭК — Международной Электротехнической Комиссии. Делегация советская была весьма представительная: несколько директоров отраслевых институтов (с любовницами, оформленными в качестве переводчиц), какие-то чинуши из Госстандарта, а также две темные лошадки, оказавшиеся сотрудниками КГБ. Узнал о них я еще в Москве: куратор нашего института "засветил" их мне, чтобы я невзначай "не отчебучил ничего", как пел Высоцкий. А с куратором, которого звали, скажем, Валера. ( Ну, а зачем вам его фамилия? Герои невидимого фронта не нуждаются в рекламе.)

, у меня были очень хорошие отношения, но как и почему — это в другой раз.

Одним словом, среди всех этих темных лошадок я оказался белой вороной: и дело понимал, и по-аглицки калякал кое-как. Чтобы не было подозрений, что я кокетничаю в части языка, сообщаю, что сейчас, прожив почти полтора десятка лет в США, я не владею языком настолько, чтобы понимать американские фильмы. Так что и тогдашний уровень мой оставлял желать лучшего. Тем не менее, сексапильные девочки-"переводчицы" были — в смысле языка — на голову ниже меня.

Мой рабочий день протекал так. Сидел я обычно рядом с главой делегации и пересказывал ему то, что понял сам (а это было не очень-то густо!). Потом по каждой фазе работы нужно было голосовать: я говорил главе делегации, в чем суть, а иногда и подсказывал, за что голосовать. (Имя у меня в "административно-научных" кругах тогда уже было.)

Жили мы в гостинице "Вашингтон Шератон", где в каждом номере встретили нас ярко-оранжевые листовочки, на которых на английском с одной и на французском с другой стороны было написано, что Вашингтон является самой преступной столицей в мире, что дверь в номер нельзя открывать незнакомым людям, что после пяти вечера по улицам лучше не ходить, что в северо-западный район (негритянский) лучше не попадать и днем, что в верхнем внешнем кармане пиджака или рубашки желательно иметь десятидолларовую бумажку, чтобы откупиться, если вас начнет щекотать ножичком уличный бандит... И такого на целую плотно напечатанную страничку! Честно говоря, то, что было написано на той страничке больше походило на советскую пропаганду: вот, мол, как живут в мире капитала. Во всю эту белиберду даже как-то не верилось.

Я был один, вне дружно пьющего коллектива капитанов советской индустрии, поэтому от совсем нечего делать однажды в первый или во второй день где-то около половины шестого, когда было совсем светло (дело происходило в середине мая) вышел на улицу, но решил никуда от отеля не отходить, стоял около "парадного подъезда"...

Не прошло и пяти-десяти минут, как через витринное стекло рядом с парадной входной дверью вылетел негр, ловко, как обезьяна, прыгнувшая с ветки, очутился на своих двоих и рванул в сторону, слава богу, не в мою. Тут же следом через образовавшуюся дыру в окне, скалившуюся осколками стекла, как акульими зубами, хорошо сгруппировавшись пролетел в красивом кульбите человек в светлом костюме, ловко (не хуже негра!) твердо встал на обе ноги, и как в американском кино, держа пистолет двумя руками, сделал пару выстрелов в убегавшего. Тот, как подкошенный, упал. Тут я обратил внимание, что светлый костюм стрелявшего стал пятнами темнеть: пролетая сквозь разбитое стекло, агент ФБР весь изрезался... Спустя какое-то время (свидетелю подобных событий чрезвычайно трудно ориентироваться во времени), из двери вывели второго негра уже в наручниках. По тротуару стекала довольно бурным ручейком кровь убитого (ФБР учат стрелять на поражение — так меньше хлопот с либеральным американским судом: приговор приводится в исполнение прямо на месте преступления .) За эти, как мне казалось, считанные минуты у входа в гостиницу оказалась полицейская машина, в которую затолкнули пойманного негра, а в это же время в машину скорой помощи затаскивали носилки с трупом убитого негра, покрытого белой простыней...

Поверил тогда я в "советскую пропаганду" в американском исполнении! Вошел я в отель, решив по такому случаю выпить в баре, хотя обычно такой роскоши за границей себе не позволял. И там-то я увидел весь цвет советской околонаучной интеллигенции, уже порозовевшей от принятого. Я заказал что-то и подсел к "своим". Конечно же, я им рассказал про происшествие. Мало кто поверил, а посему решили пойти посмотреть. Делали это не спеша — ведь не все еще было допито...

Когда вышли, то я почувствовал себя прямо таки обманщиком: никакой крови, только свежевымытый тротуар, никакого разбитого окна, только мастеровой завершающий какие-то действа с целехоньким окном... "Наши" были разочарованы, мне так и не поверили, а я был изумлен, с какой скоростью все было сделано...

И вот тут-то трое записных алкоголиков, начавших пить еще в самолете, решили пойти прогуляться по вечернему городу. (Из них хорошо помню лишь Степаниди, директор одного из известных московских НИИ.) Я искренне за них перепугался — вечером да еще пьяные. И пошел на действо, которое может быть гневно заклеймено русскими постсоветскими демократами. Я сказал: "Подождите меня, я переобуюсь и пойду с вами". Они согласились, тем более, что языковая поддержка в чужом городе не помешает.

Один из кагэбэшнков жил через дверь от меня. Я постучал, он открыл дверь, стоя в одних трусах. Я ему сказал, что трое из делегации собираются идти гулять по городу. Он даже не успел удивиться, откуда мне известно, что обращаться нужно именно к нему. Буквально через минуту он одетый уже вышел в коридор. Когда мы вышли из лифта, он пошел первым. При приближении к группе, я его обогнал и бодрым голосом сказал:

— Ну, что пошли?

Подошедший следом кагэбэшник, как бы удивленно спросил:

— И куда же это вы собрались?

Степаниди, как глава делегации и одновременно ее алкогольный "главарь", ответил:

— А погулять!..

— Нет, никуда вы не пойдете.

— А вы кто такой, чтобы нам указания давать?

— Я тот, кто может вас завтра отправить самолетом в Москву, после чего вы никогда ни в какую заграницу больше не попадете!

На этом диалог закончился, и слегка протрезвевшие делегаты побрели по своим номерам.

Этот эпизод сыграл решающую роль в поднятии моей репутации в глазах наших "поводырей". Еще в Москве, готовясь к поездке, я спросил у нашего институтского куратора Валеры, можно ли мне продлить пребывание в США на три дня и съездить в Филадельфию, чтобы встретиться со своими коллегами Расселом Акоффом и Томом Саати, книги которых я переводил на русский. Валера взял книги, чтобы показать своему начальству и спросить разрешения для меня. Разрешение было дано! (Я уже был провереный-перепроверенный: сколько раз был в капстранах, а ни разу не сбежал.) Правда, было сказано, что окончательно решать надо на месте с главой делегации и с посольским "офицером по безопасности".

Вместо главы делегации я поговорил с главным кагэбэшником делегации и, естественно, получил его добро.

Офицер по безопасности, коему вместо пароля я должен был передать привет то ли от какого-то Николая Николаевича, то ли от Петра Петровича, сказал мне: "Конечно, конечно, поезжайте. И чем скорее вы отсюда исчезнете, тем лучше: мне забот будет меньше. Это ужасный город!"

Уехал я рано утром в последний день работы комиссии, когда остались какие-то чисто процедурные вопросы.

В Филадельфии все было крайне интересно. Акофф пригласил меня прочитать лекцию в Пеннсильванском университете. Прочитал я что-то вроде "Развитие кибернетики в Советском Союзе". Заняло все это чуть больше часа даже с ответами на вопросы. После лекции дают мне в конвертике гонорар. Я естественно, не считая, кладу конвертик в карман пиджака.

Подходит Акофф и спрашивает, почему я не пересчитал деньги. Я достаю конверт и, не вынимая купюр, считаю их уголки.

-Двадцать.

— Как двадцать?! — Он берет конверт, вынимает деньги и пересчитывает двадцать... но 20-долларовых бумажек! — Все о'кей, четыреста!

— Четыреста долларов?!

— Да. А чем ты удивлен?

— Но ведь это слишком много!

— А вот Норберт Винер всего за 40-минутную лекцию получил 600 долларов.

— Но я же не Винер!..

— Ну, вот ты и получил не 600, а только 400!

Потом я узнал, что в американских университетах плановое финансирование. Если бы они не израсходовали отпущенных денег по статье "приглашенные лекторы", им бы срезали этот фонд на следующий год!

Но пора вернуться к последней фазе заседания комиссии. Обо всем этом я узнал, когда наша делегация встретилась уже в Москве в ГКНТ для подписания отчета. Глава делегации, как коршун, налетел на меня:

— Как вы нас подвели, Игорь Алексеевич!

— Каким образом?

— В последний день за что-то голосовали. Я по привычке проголосовал "зa". Но оказалось, что голосовали за то, что следующее заседание комиссии состоится в Тель-Авиве... Вот и получилось, что проголосовали единогласно!

А дело было в том, что голосовали сначала "великие державы", а потом все остальные сателлиты и прихлебатели в алфавитном порядке. Когда СССР проголосовал "за", то все наши сателлиты — немцы, чехи, румыны, болгары и прочие братья-славяне и не славяне автоматом проштамповали советское решение!

Вот по такой хитрой цепочке иногда развивается жизненный сюжет, ну, впрямь тебе Агата Кристи: друг КГБэшник "засветил" мне своего коллегу в делегации в делегации вместо переводчиц оказались любовницы начальников при мне убили негра три пьяных советских командировочных собрались погулять по ночному Вашингтону я взбудоражил главного КГБешника делегации, который пресек это мероприятие в знак благодарности он благословил продление мне командировки на три дня я уехал на день раньше в Филадельфию глава делегации, оставшись без какой-никакой языковой поддержки, поддержал Израиль как страну проведения следующего заседания комиссии по терминологии...

А ведь тогда израильские сионисты наравне с американскими империалистами были нашими лучшими врагами! Советская делегация, естественно, не поехала на следующее заседание той самой Международной комиссии.

ПРО МОИХ ДЕТЕЙ

Вы когда-нибудь писали чернилами?

Когда Тане, моей дочке, было года два, она заболела стоматитом: сами понимаете, ясли, куда мы ее отдали, поскольку все работали, не были лучшим местом для взращивания здорового ребенка. К тому же, жена моя оказалась в долговременном туберкулезном санатории, так что дочка была целиком на моих руках: утром отвезти в ясли, после работы забрать, потом нянькаться, читать книжки... Конечно, без тещи я бы, наверное, не выжил: она готовила и много проводила времени с внучкой, так что я даже успевал урывками писать кандидатскую...

Жили мы тогда, как и все, скученно и дружно. В трехкомнатной квартире жило три семьи. Одну из комнат занимали мы — теща, тесть, моя жена, я, моя маленькая дочка и взрослая 18-летняя сестра жены. Площадь комнаты была 18,3 кв.м., т.е. 3,05 кв.м. на человека, а право на улучшение жилусловий имели те, у кого было меньше 3 кв.м. на человека... Эти 0.05 кв. метра долго мешали моему тестю получить жилье побольше, хотя он был ветеран на заводе, ездил в Испанию во время Гражданской войны и даже заработал там орден Красной Звезды. Спасло нас только начатое Хрущевым массовое строительство, но это случилось только через несколько лет.

Но в то время я был молод, по-идиотски жизнерадостен: все было нипочем, о светлом будущем и не мечтал, поскольку был удовлетворен своим светлым настоящим. Писал кандидатскую диссертацию, сидя в ванной на табуретке перед умывальником — это был мой кабинет. Соседи относились к этому с пониманием, стуча деликатно в дверь с просьбой пустить их помыться...

Но я отвлекся. Так вот, заболела дочка стоматитом. Участковая выписала "синьку" — противный кристаллический порошок ядовито ультрамаринового цвета. Дать такую гадость собственному ребенку, не испробовав его на себе, я не имел никакого морального права. Рассудив, что моя доза должна быть раз в пять выше, чем детская, я проглотил пять порошков. Губы, язык у меня стали темно синими, зубы — голубыми, но жив остался. На работе надо мной потешались, но к самому факту жертвенного эксперимента отнеслись с интересом и даже уважением.

Дома вечером зашла к нам в комнату соседка и попросила меня не выливать чернила в унитаз, поскольку они оставляют следы...

Я страшно смутился и объяснил, что я не выливаю чернила, а... писаю ими. Действительно, после моего эксперимента с глотанием порошка я дня два писал темно синими чернилами, которыми хоть авторучку заправляй!

Вот поэтому я и спросил в самом начале этого рассказика: Вы когда-нибудь пИсали чернилами?

Детей обманывать нехорошо, но иногда нужно

Когда я женился второй раз, то вместе с женой я приобрел маленький двухлетний комочек тепла и радости Кристину. Комочек этот, как и прочие в том же возрасте, начинал "прощупывать" жизненное пространство: что можно и что нельзя. Кристина начала вить из нас с женой веревки: что бы она ни попросила, ей все было можно. Одним из ее капризов было пробуждение среди ночи, часа в два-три и требование еды. Она, сидя на руках, тянула свои ручонки к холодильнику и просила есть. Жена вставала, открывала холодильник, спрашивала, что та хочет, кормила ее, потом долго убаюкивала, наутро поднималась с головной болью и шла на работу.

Тут я решил "лечь на амбразуру". Мы поменялись с женой местами на кровати, я лег с края, поэтому когда Кристина подошла будить маму, она разбудила меня. Она стала мне объяснять на своем детско-птичьем языке, что хочет есть. Я встал, взял ее на руки и мы пошли на кухню к холодильнику. Вечером предварительно я все из него выгреб и спрятал в шкафчике (благо по тем временам много в холодильниках не бывало!).