Prezident L

— Ты говоришь мне сократить мой штат?

— Наполовину минимум, — твердо сказал Георгий.

— Нет, лучше я пойду в посольство к Американцам или сдамся в суд Гааги, чем на родной земле буду терпеть это унижение. Или позвоню Коле, буду служить у него писарчуком в посольстве за три копейки. И пусть народ про это узнает, — пригрозил старик.

— Папа, ты забыл, ты за границу незвездной. Лет тридцать пять уже, — напомнил Рома.

— Да больше... А впрочем, пусть как хочет. Может, Колька и выхлопочет ему визу. В Гаагу, — саркастично прокомментировал Георгий.

— Гоша, не своди меня с ума, — неожиданно пронзительно ответил отец. — Чтобы не рехнуться, я не буду тебя тревожить. Мы больше не увидимся. Клянусь. Но всё-таки ты мой сын. Я тебя породил, воспитал, вырастил, ты — мои гены, не лучшие, как показало время, но всё-таки мои. Тебя я не ругаю. Надеюсь, что совесть в генах все-таки проснется. Пусть время всё расставит по местам. Пока же мы договорились с Ромой, что буду жить я на Востоке. С администрацией.

— Нет, это ты сказал, — прервал его Роман. — А я молчал.

— Но ты согласен, мой любимый сын?

— Согласен. Но частично... Принять тебя еще мы не готовы. Не ждали мы тебя так скоро, а тут дела, раздел страны, проблемы... Да и с администрацией брат прав. Я, например, вообще считаю, зачем тебе она? Оставь охрану и хватит. Десятка три или два. К чему все эти бюрократы. Ты же против бюрократии, отец. Ты же с ней боролся! Ты говорил, что лишние чинуши — обуза государству. Что лучше один работяга, человек с руками, чем два десятка борзописцев. Вот, подай пример.

— Это мы обсуждать не будем.

— Что обсуждать тогда? — спросил Георгий. — А Рома прав. Он прав. Чем его сотрудники хуже? Или мои? В конце концов, это те же самые люди, которые годами работали у тебя. Вот они сидят и за этим столом.

Он указал министра, премьера, председателя КГБ и пресс-секретаря, всё еще сидевших за столом.

— А если они тебе не угодят или будут проявлять недостаточно почтения, мы их накажем. Ой, накажем, — пообещал Роман и снова его глаза наивно заморгали.

— Если напрямую говорить: то двоевластье всегда приводит к смутам и проблемам. Ты сам нам это часто говорил. Не говорил, вбивал. Так потому и распустил парламент. Для этого низвел премьер-министра до завхоза, — без обиняков объяснил ситуацию Григорий. — Для этого ты каждый год серьезно "перетряхивал" команду. Мы это видели...

— Я всё вам дал.

— И вовремя, отец, — согласился Роман, который почувствовал, что самый опасный момент миновал, и теперь он снова улыбнулся.

— Я попросил вас только одну вещь: иметь привычный штат помощников, охраны, чтобы пару сотен верных мне людей имели кров и хлеб из этих рук, — бывший президент поднял две огромные старческие ладони. — И всё... Такая малость... Ничтожное условие, в обмен на власть, на земли, на миллионы людей и миллиарды денег. На любовь народа, которому я дал других любимцев вместо себя!

Впервые за долгие годы в голосе старика проскочили по-настоящему искренние, просительные ноты. Он просил. Старый президент просил. Это почувствовали все: и сыновья, которые много лет слышали только приказы и наставления, не терпящие возражений, и его бывшие соратники — генералы МВД и КГБ, экс глава ЦИК, которая всю жизнь проходила перед президентом "по струнке", и даже туповатый губернатор из Гродно.

Сыновья переглянулись. Это было переломный момент.

— Только охрана. Два десятка, не больше, — наконец, сказал Роман.

— Да, Ромка, всё познается в сравнении. И тот, кого считал я негодяем, и не такой уже подонок, когда есть рядом еще хуже. Рома, я скажу тебе откровенно, ты меня подломил... Может, и правда к тебе, Георгий, вернуться... Пусть с сокращениями, но все же президентом... С администрацией.

— Ну, сказать по правде, папа, что с сокращениями, что без — администрации тебе не нужно вовсе. Охраны тоже. Мы тебе дадим, секретарей, охрану и сиделок. Прекрасных цыпочек, как ты любил когда-то... Кого захочешь. Правильно, братишка? — обратился он к Роме.

— Конечно. Любимому отцу все обеспечим. Все необходимое. Никого не нужно, — со свойственной ему наивной простотой с ним согласился Рома.

В словах сыновей не было угрозы, не было сарказма, не было жестокости. Принципиальное решение у братьев было принято давно. План разработан Георгием и передан брату в том самом письме с губернатором. Они шли по тому пути, по которому всю их сознательную жизнь шел отец — взяв власть, ее следует только укреплять. Они хотели, чтобы отец понял, насколько они хорошие ученики и смирился.

Старый президент смотрел на своих сыновей и думал: а ведь совсем недавно было достаточно одного знака, чтобы двух этих самодовольных выродков смяли бы... Даже те, кто находился сейчас в комнате: генерал, министр МВД, пресс-секретарь, Лида, и даже полудурок из Гродно пнул бы их ногой, а их собственная охрана надела бы на них наручники. Секунда, и они в тюрьме, а все телеканалы представляют их как изменников Родины. Его подмывало гаркнуть: "Я отменяю свой указ. Арестовать их". И посмотреть, что будет дальше.

Но что-то говорило ему, что сейчас это уже невозможно. Он не мог сформулировать почему именно, но чувствовал своим хребтом — уже невозможно. Закон? Он ведь передал власть по закону, точнее декрету, который в Беларуси всегда был сильнее любых парламентских законов. Но старый президент понимал, что ни для него самого, ни для кого в этой комнате, закон никогда не играл никакого значения. Он сам, будучи президентом, менял эти законы тысячи раз. И исполнял их только тогда, когда ему это было выгодно. Он прощал неисполнение закона, если это было нужно для страны, и карал без всякого закона, если это был враг. Субординация — да, лояльность — да, результат, победа — да. Но не закон... Значит, не в законах дело... Что-то другое заставляло всех этих людей подчиняться ему десятилетиями, исполняя любые его прихоти от убийств политических оппонентов, фальсификаций выборов, до дорогих часов и безделушек. Но что тогда? Выгода? Страх? Любовь? Целесообразность? Патриотизм? Что, в конце концов, их заставляло быть абсолютными рабами ему и винтиками в механизме, который он построил? В эту секунду, глядя на сыновей, стеной стоявших перед ним, он пытался понять, ухватить, что же произошло? Ну не могла же его абсолютная власть потеряться из-за нескольких дурацких слов, им сказанных в запале на злополучном совещании? Если эту власть не могли поколебать ни тысячи оппозиционеров, ни Запад, со всеми его деньгами и санкциями, ни Путин, с его вечным нефте-газовым шантажом, ни сам народ, который, было время, за него не голосовал и разъяренный выходил на площади... Никто и ничто. Первый президент пытался вспомнить, где же тот момент, когда он эту непоколебимую власть потерял, а двое его сыновей ее получили? Или не получили?

Старик посмотрел на своих бывших подчиненных. Премьер-министр Лида с рыбьим выражением лица пялилась в стену, словно старуху притащили из дома престарелых для больных синдромом Паркинсона. Пресс-секретаря перекосило, будто он жевал лимон. Министр МВД подобострастно глядел на братьев. Он свой выбор сделал и всем своим видом это демонстрировал. Председатель КГБ смотрел на президента красными, влажными глазами. Они были мокрыми не только от выпитой вчера водки и плохого сна, но и потому, что у него слезы наворачивались от боли, которую он испытывал за своего бывшего хозяина. Старый генерал с радостью бы исполнил любой приказ президента и погиб за него, как любой честный офицер, но знал, что это ничего не решит... Всё и так неизбежно катилось к катастрофе.

Старый президент промолчал. Ни одна мышца не дрогнула на его лице. Он просто направился к дверям и вышел в них.

Георгий и Роман посмотрели на пресс-секретаря. Для того это был шанс, но он его не использовал. Он тоже встал и пошел за своим хозяином.

— Я их провожу, — зачем-то сказал старый генерал КГБ и тоже вышел из этого кабинета, где ему сегодня пришлось пережить самые неприятные минуты в жизни.

В приемной за ними увязался и бывший глава администрации президента. Его неприятные предчувствия оправдались. Тем более в этот трудный момент он не мог оставить своего президента.

Они все зашли в большой президентский лифт и двери за ними закрылись.

11.

В лифте старик смотрел на себя в зеркало. Что-то в его лице изменилось. Остальные люди старались на него не смотреть...

— Они сказали, что дадут мне всё необходимое, — неожиданно сказал старик. — Необходимое. Но даже самый нищий белорус и тот в нужде имеет что-нибудь в избытке. Картошку... Или воду... Или газ... Я что, белорусам давал только самое необходимое? Нет, я говорил, они хотят денег — напечатайте им денег, даже если они их не заработали, если нету их в бюджете, я всегда говорил дайте им сверх... Накиньте... Пусть старики что-нибудь себе купят. Если свести жизнь человека только к необходимости, кто он будет? Животное. Свинья в хлеву.

Он вопросительно посмотрел на соратников. Те молчали.

— Терпение... Сейчас нам нужно терпение. Они хотели, чтобы я сорвался. Заплакал. Умалять их стал. Признал свою ничтожность перед ними. Да? Так я понял? Правильно? Дождались? Нет! Нет, слез не будет. А что будет? Скажу вам откровенно, будет месть. Я отомщу. Еще не знаю как, но отомщу. И это будет страшно, — пообещал старик. — Обо мне говорят, будто я мстителен. Так и есть. Все, кто выходил против меня на президентских выборах оказывались за решеткой. Все, кто интриговал против меня — были сокрушены. А некоторые оказались в могиле. Я никогда ничего не спускаю своим врагам. И вот сегодня впервые в жизни я скажу, скажу прямо и откровенно: мои сыновья — это мои враги.

То, что он сказал, прозвучало жутко даже в видавшем виды здании администрации президента на Карла Маркса 32.

— Я отвечу им достойно. Пресс-секретарь, ты где? Ты тут. Послушай. Мы можем организовать большое интервью мне на всех телеканалах? Помнишь, как я делал? Сгоняли всех писак, всех журналюг, и несколько часов я говорил в прямом эфире? Можем это сделать? Ведь руководство трех телеканалов еще не сменено. Я раздавлю их словом, размажу, как комаров газетой. Я скажу такое, отчего вся волосня их станет дыбом. Ты сделаешь?

Пресс-секретарь потупился. Конечно, ничего организовать уже было нельзя. Не смотря на то, что на каналах действительно никаких перестановок не произошло, но по тому, как еле заметно сменился тон репортажей, пресс-секретарь почувствовал необратимые изменения. Он знал, что даже проститутки так чутко не реагируют на желания клиента, как хорошо вышколенные с первого курса журфака БГУ журналисты — на малейшие веяния во власти. Никто больше не скажет и слова в поддержку бывшему президенту, не говоря уже о том, чтобы пустить его в национальный эфир.

— Теперь с тобой, мой генерал, дружище, — обратился старик к Главе КГБ. — А где те люди, которые без страха и упрека, исполняли наши самые деликатные поручения? Такие поручения я бы дал. И наградил бы хорошо за верность.

— Боюсь, они на пенсии давно. Или на кладбище, — ответил генерал. — А молодыми занимался ваш Георгий. Вы сами так хотели, чтобы ваш сын держал в руках особые спецслужбы.

Старый президент скривился.

— Да, хотел... И сейчас схожу с ума от всех своих ошибок, — сказал он, направляясь к машине.

В банкетном зале братья обедали с приближенными людьми. Стол был богатым, тут французские повара постарались. Омары, с десяток сортов рыбы и мяса, трюфели. Почетное место во главе стола, предназначавшееся для бывшего правителя, было пустым. Справа сидел Георгий и его люди. Слева — Роман с приближенными. Сначала ели молча.

— И всё-таки мы были объективно не готовы к его приезду, — оправдываясь, сказал Роман. — Процедуры, люди, протокол. Не всё так просто.

— Сам виноват. Зачем из Гродно было уезжать? Ему в королевском дворце было отдано целое крыло — делай, что хочешь, только кровь мою не пей. Нет! Мало!

— Да, папе всегда всего было мало, — поддержал его Роман. — Всю жизнь хотел казаться скромником, а хапал — будь здоров. То ему мало процентов на выборах — надо бы поднять (премьер-министр Восточной Белоруссии закивала), то у государства мало собственности — надо бы отобрать. Помнишь, как люди из управделами рыскали по Минску и гребли все здания, которые им понравились. Частные — не частные, отбирали все мало-мальски приличное...

Георгий кивнул и даже добавил.

— А как через "золотую акцию", налоговые проверки и уголовные дела забирали предприятия, стоило им только чуток встать на ноги? Только оборот какой-то шел, сразу "фас" — "верните государству его долю, а лучше всё верните"...

— Нет, папу я бы принял без вопросов, но не его "волчарню", — снова, кажется, уже в десятый раз повторил для всех Роман.

— Тут даже спора быть не может. Вот, почетное место, оно всегда для отца и первого и любимого нашего президента, — согласился с братом Георгий, указав на пустое кресло во главе стола.

В банкетный зал вернулся Глава КГБ.

— А, генерал, присоединяйтесь. Выбирайте, лево или право, где вам удобнее? Везде вам будут рады, — с ясно читаемым подтекстом предложил Георгий.

— Спасибо, сыт. Отец ваш в гневе. Рвет и мечет. Решил уехать, но не сказал куда.

— Что он предпримет? — напрямую спросил Георгий.

— Не знаю.

— Ну и не надо ему мешать, — миролюбиво сказал Роман. — Человек взрослый, пусть делает, что хочет. Его право.

— Я мог бы попробовать его уговорить, — начал старый служака, но его остановил Георгий.

— Не надо.

— Наоборот, пусть пропсихуется, — поддержал брата средненький. — С ним батальон охраны, вооруженных до зубов и дерзких головорезов, который может что-то предпринять. Я их боюсь. С ним в этом пограничном состоянии поблизости опасно быть. Наоборот, надо закрыть все крупные города на Западе и на Востоке. И Минск закрыть.

— Согласен. Нам "кипеж", перестрелки ни к чему. Хотел смотреть провинцию — пусть смотрит. Деревни, леса, луга, коровники... Но в городах эта банда — нежеланный гость.

Это Георгий сказал, как отрезал.

Часть 2.

12.

Осень 2041 года выдалась омерзительно холодной. Синоптики фиксировали погодные аномалии. Ранний снег сменялся почти тропическими ливнями, за которыми вдруг следовали настоящие зимние морозы. Даже в редкие дни оттепели всю страну накрывал густой, влажный туман, так что трудно было разглядеть что-нибудь и на вытянутую руку. Но основная примета той осени — ледяной, пронизывающий любую одежду ветер. От него нельзя было скрыться нигде: ни в подъездах, ни в машинах, от него не защищали ни стеклопакеты, ни промышленные теплицы.

Одна за другой погибали оливковые и апельсиновые рощи, бахчевые плантации, замерзали виноградники и страусовые фермы, словно сама природа отторгала несвойственные ей культуры, уничтожая за один присест то, что старый президент бережно и скрупулёзно создавал десятилетиями. Неумолимые силы стирали с карты Беларуси следы прошлого правления. Уничтожали, выжигали ледяными ураганами, смывали дождевыми потопами символы "золотого века", на которые первый президент тратил почти всё, что зарабатывала страна. Наверное, многое можно было спасти, но некому было это делать. Всё расстроилось без железной руки правителя. Каждый в первую очередь утеплял свой дом, искал себе дрова, спасал свои запасы картошки и закаток, грел своих свиней и коров. И когда доходило до колхозных полей и свинарников, оказывалось, что утеплять уже зачастую было поздно...