123-й год

— Чего?! -изумился Большое Крыло. — Спиртного?

— Нет, — засмеялся Эркин. — Это такой... а, вспомнил, возбудитель называется. Ну, чтобы уже ничего, кроме траха не хотелось. Вталкивают к нему рабыню, и дверь захлопывают, запирают. На замок или на засов. У разных хозяев по-разному. Понимаешь, треплются об этом много. Рассказывают где как, — новая усмешка, — у кого как было, скольких дали. Ну вот, сутки держат взаперти. Потом выпускают, дают пожрать, поспать, и снова в камеру, кружка растравки и по новой. И так несколько суток. Потом выпускают в общий барак и пошёл на обычную работу. За рабынями присматривают и, когда заметно, что затяжелела, возвращают хозяину. Ну вот, привезли рабынь, которых на случку возили, и ходит она, беременная, до родов. Нет, если хозяин, — злая улыбка и прорывающая в голосе ненависть, — разумный и о скотине заботится, то и работу полегче, и паёк получше. Дают родить, и до года ребёнок с ней у груди, пока она грудью кормит. А в год он уже и другое есть может. И вот тут... ещё одна подлость. В год ребёнка отбирают и отправляют в питомник. Зачем такое? А чтоб ни она, ни он, ни ребёнок не знали, кто и от кого. Чтоб... не привязывались. Так что ни один раб своих родителей не знает, отца в глаза не видел, а мать помнить не может, ну, не помнишь себя таким маленьким. Да, у мулатов и метисов отец всегда белый. Хозяин, надзиратель... по-всякому. Отработочных на случку редко отбирали. Слышал об этом, это когда трёхкровок хотят получить. Ну, и покроют мулатку индейцем. Но... детей-то всё равно в год отберут, а парень и знать не знает, откуда к нему... — Эркин проглотил уже готовое вырваться слово, — к нему привозили, куда потом увезли, и кто там родился. Нет у рабов ни детей, ни родителей. Вот и ещё одно, из-за чего у рабов с отработочными было... — снова проглоченные слова. — В резервациях же до двенадцати лет, а то дольше держали. Про отцов не знаю, говорили, что женщин чаще мужчин с места на место перевозили, но матери-то у них были. Вот они и заносились перед нами, что мы безродные, матерей-отцов не знаем, ну и... хлеще, чем за жратву, дрались из-за этого.

Красное Облако сидела, закрыв лицо ладонями, Большое Крыло теперь рассматривал окно, старательно отводя взгляд от Эркина.

— А без хозяйской воли, без белого приказа ни-ни. В общем бараке женщин отдельно от мужчин приковывали, следили, чтоб... Рабыня должна под кого приказано ложиться и рожать, когда разрешено и от кого велено. Но, мы всё равно... Ведь когда запрещено, то нам надо. Но если просто улучили момент, трахнулись и разбежались, то это ещё ничего. Ну, выпорют, ну, побьют, ещё как-нибудь поиздеваются... а вот, если чувство... настоящее... то это уже неповиновение. И за это... трамвай. И обязательно у всех на глазах. Чтоб видели и вразумлялись.

Эркин шумным всхлипом перевёл дыхание.

— Трамвай... это... — не договорил Большое Крыло.

— Оно, — кивнул Эркин. И чётко выговаривая слова, явно цитируя книжный текст: — Групповое изнасилование с нанесением тяжких телесных повреждений вплоть до летального исхода. После трамвая не живут. Кто выжил, то сам себя кончает. Надзиратели... участвуют. С гоготом, смехом... Им это весельем было. Одни... — снова проглоченные, но понятные ругательства. — А кому неохота, так те за нами следят. Чтоб смотрели, не жмурились, не отворачивались. А то рядом с этими ляжешь, — и твёрдо. — Не со слов говорю. Я видел это. Каждому рабу хоть раз, да показали. Это самое страшное. Страшнее этого ничего нет. И бывало... нет, не могу. Сам пойми и догадайся.

Тихий плач Красного Облака, шевелящиеся в беззвучных ругательствах губы Большого Крыла, исступлённо застывшее лицо Эркина.

Несколько секунд Эркин посидел, закрыв глаза, потом шевельнул плечами, будто стряхивая что-то, и продолжил:

— Ну, увезли детей в питомник. Там первая сортировка на выживаемость, прошедшим ставили номер и уже всё, на всю оставшуюся жизнь раб. Да, питомники разные были. Питомники для выращивания и отдельные для разведения. Я, — и снова улыбка, от которой страшно меняется лицо. — из разведенческого. Там отбирали сразу после рождения и следили, чтобы выкармливали другие... кормящие. Их ещё молочницами называли. И дойными самками. Так что свою мать я ни разу не видел. Как и она меня. И с пяти лет нас в работу брали, помогать уборщицам, носить, таскать, мыть. Почему я и знаю об этом. А в остальных питомниках растили до пяти лет, приучали к повиновению и прочему рабам положенному. И в пять лет основная сортировка, хотя выбраковки больных и слабых постоянно шли. И на торги. И пошло-поехало.

Эркин снова потёр себе горло, заставляя себя успокоиться.

— И вот ещё о детях и родителях рабских. Был ещё, не знаю, закон или обычай такой. Что десятого ребёнка отдают. Но это только по воле хозяйской. И вот ставят перед рабом или рабыней мальца, а могут и взрослого и говорят, что от тебя много рабов родилось, вот и получи в награду... сына или дочь. И тому, что теперь это мать или отец твой, слушай, люби и почитай. Меня так, ну, захотел надзиратель, гнусняк был редкостный, повеселиться-поиздеваться, и старику-скотнику негру в сыновья определил. Все рабы ржали, насмешничали, издевались, как могли. Ну и надзиратели, конечно. А старик, да, Зибо за две зимы до Свободы умер, он так и верил. Целую историю придумал, что привозили, дескать, ему персонально из питомника. С отработочными так не шутили.

Эркин вздохнул, секунду посидел, закрыв глаза, и продолжил:

— А заканчивалась рабская жизнь в Овраге. Или сначала на Пустырь и уже оттуда в Овраг. Пустырь... Это место такое, туда хозяева старых, больных и тех, кто работать не может, или сильно трепыхливых, а самому убивать неохота, свозили. Забор в два роста, колючая проволока поверху. И будка для сторожа у ворот. Вот привезли и бросили голого без еды и воды умирать. Зимой, хоть холод и снег, быстро замерзали, а летом... долго. Трупы вывозили в ближайший Овраг. Теперь Овраг. Это как ров длинный глубокий, привезли трупы, свалили, известью от заразы и землёй присыпали, друг на друга, штабелем. Дошли до верха, стали рядом класть. Там свои овражные бригады из рабов были, жили рядом в рабском бараке, ну и забор, охрана, надзиратели. Как положено. Отработочных, кстати, туда же на Пустырь или в сразу в Овраг свозили. Не слышал я, чтобы кого-то, кто отработку закончил, обратно в резервацию отправили. Вообще, чтоб дали отработку закончить и отпустили, никто не слышал.

Эркин перевёл дыхание, тряхнул головой.

— Ну и вот вся она, жизнь рабская. От питомника до Оврага. Редко кому из дворовых работяг больше сорока лет удавалось продержаться.

Эркин снова вдохнул-выдохнул, помотал головой, будто стряхивая что-то невидимое с волос, улыбнулся уже открыто и перешёл на русский язык.

— Ну, о чём ещё рассказать? Или хватит?

— Хватит, — выдохнул, поворачиваясь к нему, Большое Крыло.

— И в протокол ничего не записал? — подчёркнуто удивился Эркин. — Что ж так?

— И так не забуду.

Большое Крыло захлопнул свой блокнот и убрал в карман пиджака. Красное Облако, всхлипнув, вытерла лицо и также убрала оставшийся чистым блокнот. Эркин кивнул, с печальной улыбкой глядя на них.

— Понял теперь, — он по-прежнему обращался к Большому Крылу, — что "жрали вместе" значит? Это высшее доверие. Андрея когда прописывали в Цветном, меня так и спросили, — и по-английски: — Работали вместе или жрали вместе? Я сказал, что и то, и то. И нет вопросов ни ко мне, ни к нему. И мы вместе и заодно. Напарники. Понял?

Большое Крыло кивнул.

— Да. Ты поэтому парней на обед позвал?

— И поэтому тоже, — улыбнулся Эркин. — Вместе мы уже работали, надо было закрепить. А давай и с тобой так, а? Приходи ко мне сегодня на ужин.

— Субботнего тебе мало? — заставил себя рассмеяться Большое Крыло

— Там мы были так, — Эркин вдруг сжал кулаки и столкнул их перед собой. — А я хочу так, — он изобразил рукопожатие. — Андрея, жаль, не будет, он во вторую сегодня, не раньше полуночи придёт. Посидим, поговорим, — и подмигнул Красному Облаку. — Вам ведь тоже интересно, как асфальтовые живут.

— Да! — с вызовом ответила уже успокоившаяся Красное Облако.

— Ужин? — задумчиво переспросил Большое Крыло. — Может, лучше чай?

Эркин рассмеялся.

— Ужин, переходящий в чай, или чай, переходящий в ужин. Решай. Будем ждать с пяти и до упора.

Он привычным жестом посмотрел на часы и встал.

— А мне пора за Алисой и по магазинам. Обед готовить, уроки на завтра делать и, — подмигнул, — гостей ждать.

Встал и Большое Крыло, кивком показал на левую руку Эркина.

— Боевой трофей?

Эркин мотнул головой.

— Подарок на память.

— От имперского офицера?

Эркин твёрдо посмотрел ему в глаза и ответил по-английски.

— Под белыми пулями плечом к плечу стояли. В тюрьме на соседних койках спали. На допросах друг друга выгораживал, — и на шауни: — Я ушёл, он остался.

— Извини, — тихо почти шёпотом сказал Большое Крыло.

Эркин кивнул, принимая извинение, взял свою куртку и вышел первым.

...Вечер понедельника Громовой Камень провёл в своей комнате над полученными из вышестоящих инстанций бумагами. Поход к Морозу на чае-ужин, конечно, заманчив и даже соблазнителен, но, во-первых, его персонально не приглашали, а во-вторых, там сразу двое его учеников, даже трое, если считать Андрея, что делает такое посещение малоудобным, и в-третьих, грядут перемены в работе такие, что ни до чего постороннего. Ну, как всегда, ну, почему всё впопыхах, срочно и... То с ног на голову, то обратно, и "ну вы же понимаете". Понимаю, конечно, куда я денусь.

Но до чего суетливый день выдался. Уроки прошли как раз нормально. В учительской, правда поглядывали с плохо скрытым специфическим любопытством. Но это понятно: Большое Крыло ему ещё в воскресенье, пока они вдвоём шли от барака к гостинице, рассказал, какой слух пустили о перспективе его женитьбы на дочери Большого Крыла. Посмеялись, конечно, но царапнуло. Как ещё Джинни отреагирует. Впрямую никто ни о чём его не спрашивал, но... слухи всегда и везде... чреваты. Мороз хорошо сказал, что чего впрямую не сказано, то этого для тебя и нет. Но у многих, да что там, у большинства есть то, что услышали. И неважно от кого, знает ли тот, сказавший, о чём и о ком говорит, и чем это может обернуться.

Ключ ему к концу уроков принесла Красное Облако, передала, что Мирон Трофимович и Большое Крыло ждут его в Культурном Центре, и осталась беседовать уже со школьным начальством и собирать информацию о преподавании шауни. А он побежал быстро, ну, насколько позволяла нога, в Центр.

Итак, шауни теперь полноценный иностранный. То есть вся программа начальной и средней школы должна быть усвоена и освоена на этом языке. И потому для каждого уровня положен новый комплект учебников, вернее, комплект новых учебников. Которых ещё нет. А начальная школа для взрослых начинает работу уже в следующий понедельник, так что поездка в Краеведческий музей в Ижорск откладывается на... ладно, не будем себе душу травить, как говорят русские. А средняя... Придётся начать уже в эту субботу.

Ладно, там только трое. Девятый класс... подгоним. Из десятого только месяц прошёл, здесь отставание... корректируется. Хорошо, что и Морозы, и Чернов — отличники по другим предметам, а значит, не надо объяснений, только переводы. А пока нет новых учебников... берём соответствующие учебники на русском и переводим, переводим, переводим...

Громовой Камень представил, чего и сколько ему предстоит прочитать и написать. И поёжился. Опять у него все планы насмарку, а он расписал всё до нового года и рассчитывал выделить время для самообразования, а то с Андреем Морозом вот-вот окажешься учеником, а не учителем. Ведь на каждом уроке у того какая-то новая книга. То на русском, то на английском, и попытки самостоятельно перевести. И иногда у него получается так, что самому интересно и познавательно. Когда парень только успевает столько читать? Нет, со средней особой проблемой не будет.

А вот начальная... Ну, Большое Крыло вразумлять умеет. Вся пятёрка послушно записалась. Ох, Гитчи-Маниту, сделай так, чтобы только они в этой группе, нет, классе и остались. Тогда, по крайней мере, с разговорным проблем нет, чтение и письмо худо-бедно сделано, значит... а программу полноценной начальной школы он знает, имеет право преподавания. Так что... И ведь наверняка по привычке придут в эту субботу. Вот и попробуем как-то совместить. Но получается слишком хорошо. Надейся на лучшее, но готовься к худшему.

Громовой Камень откинулся на спинку стула и так посидел, закрыв глаза. Так, вдохнул, выдохнул, мысленно охарактеризовал всех затянувших с введением новых программ до конца сентября. Не могли сделать то же самое в июле. Успел бы тогда подготовиться. Да и остальным учителям тоже...не позавидуешь. Той же Джинни. В прошлой нулевой группе все хоть разговорный английский знали, а эти пятеро в английском полные нули. И в русском не сильны. А его надо знать на уровне родного.

Мысленно посочувствовав коллегам и ещё раз обругав начальство в Царьграде и Эртиле на трёх языках, Громовой Камень вернулся к своим тетрадям.

...

Как обычно после второй смены, но накануне школы Андрей пришёл к Эркину. Ещё на подходе он с удивлением обнаружил, что светятся окна кухни и маленькой комнаты. Эркин и Женя не спят. Ну, Эркин-то в отпуске, но Жене завтра на работу. Что-то было вечером такое... Он прибавил шагу и взбежал по лестнице на второй этаж. Пробежал по пустынному в это время коридору, но у двери заставил себя остановиться и прислушаться. И только убедившись в спокойной тишине за дверью, достал ключи.

Когда он вошёл, из кухни сразу выглянула Женя с обычным своим:

— Андрюша, как хорошо! Мой руки, сейчас поешь.

— Женя, что тут было? — спросил, снимая куртку Андрей

— Ничего особенного, — вышел в прихожую Эркин и улыбнулся. — Гости были, чай пили.

— Гости? — переспросил Андрей и догадался. — Этот, как его, Большое Крыло?

— Ну да, — кивнул Эркин и уточнил. — Со своим заместителем.

— Очень милые люди, — улыбнулась Женя, ставя перед Андреем чашку с чаем, тарелку с бутербродами и блюдце с куском торта.

— Во! — восхитился Андрей. — Всё как я люблю, всего и сразу. Жень, а ты с ним была раньше знакома?

— Ну да, — Женя проверила, налил ли Эркин себе чай и села за стол. — Он приезжал в Джексонвилл с комиссией по переселению индейцев, там тогда была большая резервация, а меня взяли как переводчицу.

Андрей кивнул.

— Понятно. Возобновили, значит, знакомство. Посидели, чаю попили.

Его интонация не понравилась Жене, и она нахмурилась.

— Андрей, — негромко, но предостерегающим тоном сказал Эркин.

Андрей быстро посмотрел на него и кивнул, тряхнув кудрями.

— Да, брат. Всё в порядке.

Несмотря на позднее время и необходимость завтра с утра не отсыпаться, а идти в школу, они вдвоём ушли в маленькую комнату.

— Ты чего, Андрей? — тихо спросил Эркин.

Андрей молча дёрнул плечом, разглядывая книги в шкафу. Эркин ждал, стоя рядом, и Андрей нехотя ответил: