Деньги не пахнут 5

 — Проблема в том, что подобные иски требуют аккуратности. И, конечно, денег. Неизвестно, чем всё обернётся.

 Юридические фирмы в таких случаях идут на риск: оплачивают процесс сами, рассчитывая на процент от выигранной суммы. Если проиграют — всё ложится на них.

 Но убедить их оказалось проще простого.

 — В случае поражения все расходы беру на себя.

 — Что?

 — Лично профинансирую это дело.

 — Но зачем?

 — Не могу спокойно смотреть на такую несправедливость.

 В воздухе повисла пауза. Женщина нахмурилась, потом едва заметно кивнула. Похоже, поверила.

 Ну конечно, поверила — репутация дерзкого борца за справедливость уже давно гуляла по новостям. Тот самый человек, что не побоялся выступить против расизма у всех на глазах.

 — Разумеется, моё участие актуально только в случае поражения, — добавил Сергей, легко, будто между делом. Хотя риск был почти нулевой: к моменту, когда дело дойдёт до суда, скандал с "Теранос" уже вспыхнет во всю силу.

 — Вот список возможных истцов.

 Листы прошелестели, когда он положил их на стол. Имена бывших сотрудников компании, десятки судеб — всё, что нужно, чтобы машина закрутилась.

 Теперь, подогретые возможной славой и деньгами, адвокаты сами начнут связываться с пострадавшими, убеждая их объединиться.

 Так один вопрос был закрыт. Коллективный иск против "Теранос" официально начал движение — медленно, но неотвратимо, как раскалённое железо под прессом.

 Это было неоспоримым фактом.

 Главное заключалось в том, что сведения, оказавшиеся на руках, не были получены в роли инвестора. А значит, даже если доложить об этом совету директоров, договор о неразглашении нарушен не будет. Иными словами, появился козырь, с которым можно идти к старику Киссинджеру.

 Но одного этого было мало.

 Вечером состоялась встреча с журналистом Джонатаном. Первая со времён Калифорнии. Он только утром вернулся в Нью-Йорк — усталый, с помятым воротником, но по глазам видно, что голова кипит от мыслей.

 — Как прошло расследование? — спросил он, расстегивая пальто.

 — Вполне успешно. Начнём интервью?

 — Конечно.

 На этот раз роль собеседника пришлось примерить и на себе. Джонатан согласился опубликовать историю Эмили — в виде полноценной статьи. Поскольку материал выходил под его именем и становился достоянием общественности, договор о неразглашении формально оставался в силе. Значит, обо всём можно будет спокойно доложить Киссинджеру.

 — Когда выйдет статья? — прозвучал следующий вопрос.

 — Если речь только о деле по незаконному увольнению, то день-два. Разве что юристы вмешаются, — отозвался Джонатан.

 Но куда важнее был другой материал — не эта небольшая публикация о домогательствах, а та самая, "большая" статья, над которой он трудился по ночам. Та, что должна была вскрыть грандиозную аферу компании "Теранос".

 — А что с главным материалом? Когда ждать публикацию? — прозвучало осторожно.

 Джонатан нахмурился, потер переносицу.

 — Это... зависит. Нужно время на проверку фактов, поиск свидетелей, — произнёс он тихо, словно боясь сам себя услышать.

 В прошлой жизни этот материал появился только год спустя. Сейчас сроки уже удалось подвинуть на целый год вперёд, но многое оставалось недоработанным.

 — Но ведь не больше месяца, верно? Всё должно быть закончено максимум через два.

 — Два месяца... — Джонатан вздохнул, в его голосе сквозила усталость. — Даже если статья выйдет в срок, этого недостаточно. Чтобы прокуратура заинтересовалась, нужны железные доказательства, а у нас их нет.

 Одной публикации было мало. Статью можно выпустить хоть завтра, но без весомых улик прокуроры не пошевелятся.

 Главная улика — технология — надёжно спрятана за стеной эксклюзивности, словно в сейфе. Сотрудники связаны договорами о неразглашении и молчат, как под гипнозом.

 — Мало того что доказательств не хватает, так ещё и влиятельные люди замешаны. Пока не поднимется общественный шум, никто не пошевелится, — добавил он.

 Так оно и было раньше. После публикации разоблачения "Теранос" продолжал строить из себя невинную жертву, совет директоров покрывал Холмс, а прокуратура делала вид, что ничего не происходит. Год тянулись проверки — только различные регуляторы пытались хоть что-то собрать. Лишь потом началось расследование, а судебная тяжба растянулась на два с половиной года.

 Но ждать столько никто не собирался. Два с половиной года — роскошь, когда времени остаётся в обрез.

 — Ничего, — прозвучало спокойно. — Убедить совет — и всё пойдёт быстрее.

 — Думаешь, совет станет на твою сторону? Им придётся признать собственные ошибки, — усомнился Джонатан.

 — Признают. И публично откажутся от Холмс.

 Журналист с сомнением покачал головой.

 — Холмс умеет переворачивать правду. А члены совета, кажется, к ней слишком привязаны....

 — На этот раз всё будет иначе.

 — Почему такая уверенность?

 В уголках губ появилась тень усмешки.

 — Семья не всегда спасает. Даже от внучки можно отречься, если обстоятельства вынудят.

 И такие обстоятельства можно было устроить. Достаточно лишь подать нужную информацию в нужное время.

 — Всё сложится, — прозвучало с тихой уверенностью. — Ни разу ещё не приходилось проигрывать в убеждении людей.

 А уже к субботе настал час встречи с Киссинджером. Воздух в тот день пах сырой бумагой, кофе и грядущими переменами.

* * *

 Субботним полднем профессор Киссинджер направился к клубу "Метрополитен" — месту, о котором знала вся старая элита Нью-Йорка. Название само по себе звучало как пароль в мир власти, денег и старинных привычек. Здесь всё дышало важностью: глухие ковры приглушали шаги, под потолком плавали отблески хрустальных люстр, воздух пах выдержанным виски и старой кожей кресел.

 Выбор места был не случаен. Киссинджер любил этот клуб именно за его тишину — такую плотную, что слова, произнесённые здесь, будто растворялись в бархатной обивке стен. Ни один шёпот не покидал этих стен, ни один секрет не утекал наружу.

 — Прошу вас, сюда, — произнёс мягкий, отточенный голос метрдотеля.

 Киссинджер коротко кивнул и последовал за ним вглубь. Для сегодняшней встречи был заказан отдельный кабинет — уединённый, надёжный, словно сейф. Тяжёлая дверь закрылась с глухим вздохом, и в комнате остались только двое.

 У окна, где сквозь толстые шторы пробивался тусклый свет, поднялся высокий мужчина — молодой, с восточными чертами лица, но сдержанной, европейской осанкой.

 — Рад видеть вас, — сказал Сергей Платонов.

 Киссинджер ответил коротким кивком и, опустившись в кресло, сразу перешёл к делу.

 — Здесь подают одно особое меню, — заметил он, глядя на стоявшего в ожидании официанта. — Рекомендую его каждому гостю. Не возражаете?

 — Как скажете, — спокойно ответил Платонов.

 Опытный официант с лёгким поклоном удалился, а дверь за ним мягко закрылась. В помещении повисла упругая тишина.

 — Между тобой и Элизабет происходит нечто странное, — начал Киссинджер, и его голос прозвучал ровно, но настороженно.

 В голове всплыли обрывки недавнего разговора с Элизабет Холмс. Тогда её голос дрожал — смесь тревоги и упрямства.

 — Разве не ясно, чего он хочет? — звенело в памяти. — Никто не вкладывает десять миллионов просто ради обеда. Он пытается уничтожить меня, опорочить, забрать всё!

 В словах Холмс сквозила истеричная настороженность. Киссинджер тогда отнёсся к её словам с терпением: слишком многое она пережила, чтобы оставаться спокойной. После попытки смещения с поста генерального директора у неё остался след — болезненное недоверие, почти мания.

 А в последнее время повод для тревоги и правда был.

 — Вспомните Коннора, — говорила она. — С ним всё началось.

 Коннор — внук бывшего госсекретаря Шульца, недавно устроившийся в "Теранос". Парень пытался заявить о "неполадках в технологии", о каких-то неточностях. Поначалу никто не придал этому значения, но слухи поползли, и волна получилась куда больше камешка, брошенного в воду.

 Инцидент удалось замять лишь благодаря самому Шульцу. Всё списали на недопонимание новичка, однако именно тогда тревожность Холмс расцвела ядовитым цветком.

 — Коннора использовали, — повторяла она. — Кто-то стоит за всем этим. Кто-то хочет разрушить мою репутацию.

 И чем больше она говорила, тем сильнее проявлялось её внутреннее беспокойство.

 К тому же вокруг вился журналист из "Уолл-стрит таймс". В кулуарах уже шептались, что он копает под "Теранос", задаёт неудобные вопросы о точности анализа крови, ищет трещины в легенде компании.

 Киссинджер тогда лишь снисходительно усмехнулся. Сомнение всегда сопровождает новаторство. Так было и с первыми самолётами — одни твердили, что те рухнут с неба, другие звали изобретателей безумцами. И всё же самолёты взлетели.

 Он не видел в скепсисе ничего страшного — всего лишь привычный путь любой технологии. Но Элизабет была слишком молода, чтобы нести на себе весь этот груз подозрений.

 Киссинджер понимал её тревогу. Сочувствовал даже — но всё чаще начинал ощущать, как где-то в глубине его мыслей зарождается лёгкое сомнение: а вдруг за её страхом действительно что-то скрывается?

 За окнами клуб утопал в ленивом шуме Манхэттена. Где-то на улице проехало такси, клаксон пронзил тишину, и запах осеннего дождя вполз в комнату через крошечную щель в окне. Киссинджер провёл пальцем по холодному бокалу с водой, глядя на Платонова. На мгновение воздух стал вязким, будто и он сам, и этот молодой человек, и их слова растворились в медленном времени, где каждая пауза значила больше, чем целая речь.

 Подозрительность Элизабет Холмс порой казалась просто побочным эффектом усталости — неизбежной тенью, сопровождающей человека, слишком рано взвалившего на себя непомерный груз. Но стоило речь зайти о Сергее Платонове, в её голосе появлялось нечто иное — не простая тревога, а лихорадочная настороженность, почти страх.

 — Платонов с ними заодно. Он утверждает, будто нашей технологии вообще не существует, — говорила она тогда, сжимая пальцы до побелевших костяшек.

 Киссинджер, услышав это, только хмыкнул, глядя поверх очков.

 — Технологии может не хватать точности, но чтобы не существовало вовсе? Нелепость.

 Он и помыслить не мог, что столь разумная женщина могла бы лгать настолько нагло. Если бы всё было выдумкой, мир уже давно сорвал бы покров с этой мистификации. Разоблачение неизбежно приходит к тому, кто строит своё здание на песке. А Холмс, при всей её юности, не была безумной фантазёркой.

 Тем не менее что-то в её тоне тогда задело. Слишком уж сильно она цеплялась за мысль, что Платонов опасен. Слишком остро реагировала на его имя. В её страхе чувствовалась не только подозрительность — словно между ними и впрямь тянулась невидимая нить, о которой Киссинджеру пока ничего не было известно.

 Он решил выждать и просто понаблюдать, как поведёт себя этот загадочный молодой человек. Но вместо ожидаемой игры в уклончивость, Платонов, едва разговор коснулся Холмс, сказал без колебаний:

 — Кажется, не в почёте у неё.

 Слова прозвучали спокойно, даже с лёгкой усмешкой, как будто речь шла о чьей-то детской обиде. Ни капли раздражения, ни укора.

 — Возможно, дело во мне, — добавил он, глядя на свой бокал, где отражался мягкий свет лампы. — Если говорить прямо в лицо, то это часто звучит грубо. Не успел научиться мягкости... с юных лет всё приходилось говорить прямо.

 Эта фраза заставила Киссинджера поднять взгляд. В уголках губ Платонова застыло усталое, почти горькое выражение, и вдруг за ним проступило нечто живое — след старой боли, той, что уходит корнями в детство.

 Где-то в глубине памяти профессора шевельнулось: отец Платонова кажется. От этого воспоминания по старческой груди прокатилась волна неловкого сочувствия — тяжёлого, как давний грех.

 — Вы оба выдающиеся умы, — произнёс он, слегка откашлявшись. — Объединив усилия, смогли бы перевернуть весь рынок.

 На мгновение воздух в комнате будто стал плотнее. Платонов чуть прищурился, и на его лице скользнула странная тень — не тревога, не сомнение, а будто глухая усталость.

 — В чём дело? Сотрудничество вызывает трудности? — спросил Киссинджер.

 — Сложности... скорее внутренние, — тихо ответил Платонов, не поднимая взгляда.

 Пальцы его постукивали по столешнице, словно он обдумывал каждое слово, проверяя, стоит ли идти дальше. Несколько секунд тишины растянулись бесконечно, и наконец он заговорил — глухо, будто издалека:

 — До недавнего времени делал всё, чтобы сотрудничество не прерывалось. Но за последние дни многое изменилось... слишком многое.

 — Значит, желания продолжать нет? — уточнил Киссинджер, и в голосе его зазвучала сталь.

 — Скорее наоборот. Желание есть, но другое — иное направление, — ответил Платонов. Он глубоко вдохнул, воздух в комнате дрогнул, будто стал плотнее, и, встретив взгляд собеседника, произнёс:

 — Ради будущего "Теранос" необходима новая сила. Новое руководство.

 Глаза Киссинджера блеснули, как от внезапного удара света. Всё оказалось именно так, как боялась Холмс.

 Платонов действительно намеревался сместить её.

 При других обстоятельствах старик прервал бы разговор сразу, поставил бы точку и удалился, не желая иметь дело с мятежниками. Но сейчас что-то удержало его. Может, хрипловатая искренность в голосе собеседника, может, ощущение, что за этим признанием стоит не амбиция, а нечто большее — необходимость.

 И тишина, сгустившаяся между ними, звенела как сталь перед ударом.

 Забота о Холмс, к которой Киссинджер относился почти как к внучке, и не менее странная симпатия к Сергею Платонову заставили старика заговорить.

 — Что привело к такому выводу? — спросил он, и в его голосе прозвучала не строгость, а желание понять.

 Взгляд, наточенный десятилетиями дипломатических игр, внимательно изучал собеседника. Молодой мужчина сидел прямо, без тени растерянности, словно каждое слово уже было заранее взвешено. Не выглядел он человеком, движимым личной обидой или тщеславием. Платонов не из тех, кто бросается громкими обвинениями только потому, что кто-то к нему недоброжелателен.

 — Появились подозрения в неэффективном управлении, — прозвучало ровно, спокойно.

 Брови Киссинджера едва заметно приподнялись. Этот ответ оказался совсем не тем, чего он ожидал услышать. Холмс ведь тревожила совсем другая проблема — технологии, а не управление.