Тайлер рассказывает, мол, французское правительство могло бы отправить нас в подземный комплекс за пределами Парижа, где даже не хирурги, а техники-недоучки отрезали бы нам веки для испытания токсичности дубильного аэрозоля.

— Бывает и такое, — говорит Тайлер. — Почитай газеты.

Самое худшее, — я-то знаю, что Тайлер учинил с мамой Марлы, но ведь в первый раз с момента нашего знакомства у Тайлера появились живые оборотные средства. Тайлер урвал настоящие деньги. Позвонили из Нордсторма и оставили заказ на две сотни кусков дорогостоящего туалетного мыла сроком до рождества. Если его заберут по договорной цене в двадцать баксов за кусок, — у нас будут деньги, чтобы погулять субботней ночью. Деньги, чтобы починить утечку в газопроводе. Пойти на танцы. Если в дальнейшем не надо будет заботиться о деньгах — я смогу уйти с работы.

Тайлер называет себя Мыловаренной Компанией на Пэйпер-Стрит. Говорят, что его мыло — самое лучшее.

— Хотя могло быть и хуже, — замечает Тайлер. — Ты бы по ошибке съел маму Марлы.

Со ртом, набитым "цыпленком Кунга Пао", могу выговорить только — "Заткнись, мля!"

Эту субботнюю ночь мы проводим на переднем сиденье "импалы" модели 1968-го года, сидим в двух креслах в первом ряду стоянки подержанных машин. Мы с Тайлером разговариваем, пьем пиво из банок, и переднее сиденье "импалы" пошире, чем у некоторых диваны. Эта часть бульвара вся уставлена машинами, в бизнесе такой парк называют "стоянкой движков", машины здесь ценой до двухста долларов, и дни напролет ребята-цыгане, которые держат эти стоянки, торчат по своим оклеенным фанерой офисам неподалеку и курят длинные тонкие сигары.

Все машины здесь — те самые драндулеты, на которых ребята катались во время учебы в колледже: "гремлины" и "пэйсеры", "мэйверики" и "хорнеты", "пинто", грузовички-пикапы "интернешнл харвестер", "камаро" и "дастеры" с пониженной подвеской, "импалы". Машины, которые хозяева сначала любили, а потом выбросили на свалку. Животные в загоне. Платья подружки невесты в секонд-хенде Гудвилла. Со вмятинами, следами серой, красной, черной грунтовки на боках, с кусками замазки на корпусе, который никто уже не придет полировать. Пластик под дерево, кожзаменитель, хромированный пластик салонов. Ребята-цыгане даже не запирают двери автомобилей на ночь. Фары машин, проезжающих по бульвару, освещают цену, выведенную краской на большом выгнутом ветровом стекле "импалы" марки "Кинемаскоп". Написано — "США". Цена — девяносто восемь долларов. Изнутри она читается как "восемьдесят девять центов". Ноль, ноль, точка, восемь, девять. Америка ждет звонков.

Большинство машин здесь продаются по цене около ста долларов, у каждой на лобовом стекле, у места водителя, прикреплено торговое соглашение — "КАК ЕСТЬ".

Мы выбрали "импалу", потому что, если уж нам предстоит провести ночь в машине, это должна быть машина с самыми большими сиденьями.

Мы давимся китайской дрянью, потому что не можем вернуться домой. Было два выбора — либо переночевать здесь, либо проторчать всю ночь в ночном дэнс-клубе. Мы не пошли в ночной клуб. Тайлер говорит, музыка там настолько громкая, — особенно ритм-секция, — что насилует его биоритмы. В последний раз, как мы нанесли туда визит, Тайлер сказал, что громкая музыка его укатала. Плюс ко всему — в шуме невозможно разговаривать, поэтому после пары стаканов любой посетитель начинает чувствовать себя центром внимания, — правда, полностью отрезанным от общения с окружающими.

Ты — труп из английского детектива-мистерии.

Сегодня мы ночуем в машине, потому что Марла вломилась в дом и грозилась вызвать полицию, чтобы меня арестовали за то, что сварил ее мать; потом с грохотом понеслась по комнатам, подняв крик, что я — вампир и каннибал, пиная стопки "Ридерс Дайджест" и "Нейшнл Джеогрефик", — и я оставил ее там, в убежище дома.

Сейчас, после инцидента с умышленным самоубийством при помощи снотворного "Ксенекс" в Отеле Риджент, трудновато мне представить, как Марла будет звонить в полицию, но Тайлер сказал, что неплохо будет переночевать снаружи. Просто на всякий случай.

На случай, если Марла сожжет дом.

На случай, если Марла отвалит, и вернется с пушкой.

На случай, если Марла осталась в доме.

Просто на всякий случай.

Пытаюсь сосредоточиться:

Глядя на луну,

Звезды всегда спокойны:

Ля-ля-ля, конец.

Сейчас, когда по бульвару проезжают машины, когда я сижу с пивом в руке, в "импале", перед тяжелым, холодным рулем марки "Бэйклайт", диаметром где-то в три фута, и когда потрескавшееся виниловое сиденье колет мне задницу сквозь ткань джинсов, Тайлер просит:

— Еще разок. В точности расскажи мне, что произошло.

Неделями я не обращал внимания, чем занимается Тайлер. Однажды пошел с ним в офис "Вестерн Юнион" и увидел, как Тайлер отправляет телеграмму матери Марлы.

"УЖАСНЫЕ МОРЩИНЫ ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ ТЧК".

Тайлер показал клерку читательский билет Марлы и подписался Марлой на телеграфном бланке, потом прикрикнул на клерка: мол, да, Марлой могут иногда назвать и парня, а клерку следует заниматься своим делом.

Когда мы выходили из "Вестерн Юнион", Тайлер сказал, что если я ему друг — то должен ему доверять. Мне незачем знать, для чего все это, сказал Тайлер, и потащил меня в "Гарбонзо" на порцию горохового супа.

На самом деле меня насторожила вовсе не телеграмма, а то, как это не клеилось с обычной Тайлеровой манерой поведения. Никогда и ни за что Тайлер не платил. Чтобы достать одежду, он просто шел в тренажерные залы и отели и забирал вещи из бюро находок, выдавая за свои. Уж лучше так, чем поступать как Марла, которая ходила в прачечную "Лаундромэтс" воровать джинсы из сушилок, и продавала их по двенадцать долларов за пару в пунктах скупки подержанного белья. Тайлер никогда не ел в ресторанах, — а у Марлы сроду не было морщин.

Без всякой видимой причины Тайлер отослал матери Марлы пятнадцатифунтовую коробку шоколада.

"Еще одна вещь похуже сегодняшней субботней ночи", — рассказывает мне в "импале" Тайлер. — "Бурый паук-крестоносец. При укусе он вводит не просто животный яд, а энзим или кислоту, которая растворяет ткань в области укуса, буквально растапливает тебе руку или лицо". Тайлер прятался с начала вечера, с начала всех происшествий. Марла показалась у дома. Даже не постучавшись, склоняется у парадного входа и кричит:

— Тук-тук!

Я читаю "Ридерс Дайджест" на кухне. Полностью отчужден.

Марла орет:

— Тайлер, ты дома?

Кричу: "Тайлера дома нет".

Марла орет:

— Не будь уродом!

Тут я подхожу к парадной двери. Марла стоит в фойе с пакетом срочной почты "Федерал Экспресс" и говорит:

— Мне нужно положить кое-что в твою морозилку.

Преграждаю ей дорогу на кухню и говорю: "Нет".

"Нет".

Не хватало еще, чтобы она начала складировать в доме свое барахло.

— Но, тыковка, — возражает Марла, — У меня же нет холодильника в отеле, а ты говорил — можно!

Нет, не говорил. Еще чего — чтобы Марла начала вселяться в дом, втаскивая по куску дерьма в каждый визит.

Марла распечатывает пакет "Федерал Экспресс" на кухонном столе и вытаскивает что-то белое в упаковках вроде пластиковых с арахисом, и трясет этой белой дрянью перед моим носом.

— Это не дерьмо, — заявляет она. — Ты говоришь о моей матери, — поэтому пошел в жопу!

То, что Марла вытащила из пакета, похоже на целлофановые кульки с белым веществом, из которого Тайлер вытапливал сало для приготовления мыла.

— Могло быть и хуже, — говорит Тайлер. — Ты бы случайно съел то, что было в одном из кульков. Проснулся бы однажды среди ночи, выдавил белую массу, добавил бы сухой смеси лукового супа "Калифорния", — и съел бы это все одним духом, с картофельными чипсами. Или брокколями.

Больше всего на свете, когда мы стояли на кухне с Марлой стояли на кухне, мне не хотелось, чтобы Марла лезла в морозилку.

Я спросил ее — зачем ей эта белая дрянь?

— Для парижских губ, — ответила Марла. — Когда стареешь, губы втягиваются в рот. Я сохраняю их при помощи коллагеновых инъекций. В твоей морозилке у меня будет почти тридцать фунтов коллагена.

Спрашиваю — ей нужны такие огромные губы?

Марла отвечает, что ее больше волнует сама операция.

"Та фигня в пакете "Федерал Экспресс", — рассказываю Тайлеру в "импале". — "То же самое, из чего мы готовили мыло. Со времени, как силикон был признан опасным, коллаген стал самым насущным препаратом, инъекцию которого делают, чтобы разгладить морщины или подкачать тонкие губы и впалые щеки. Как объяснила Марла, самый дешевый коллаген можно получить из стерилизованного и обработанного говяжьего жира, но такой дешевый коллаген не задерживается в теле надолго. Когда делают инъекцию, к примеру, в губы, организм отторгает его и начинает выводить из тканей. И через шесть месяцев у тебя снова будут тонкие губы".

"Самый лучший коллаген", — рассказала Марла. — "Твой собственный жир, откачанный из бедер, обработанный и очищенный, и потом закачанный в губы или куда нужно. Такой коллаген сохранится".

Та гадость в морозилке у меня дома была коллагеновым фондом доверия Марлы. Каждый раз, когда у ее мамочки нарастал лишний жир, она его отсасывала и паковала. Марла сказала, что этот процесс называют "подборкой". Если мамочке этот коллаген не был нужен — она отправляла пакеты Марле. У самой Марлы жира никогда не было, а ее мама считала, что родственный коллаген для Марлы будет лучше дешевого коровьего.

Свет фонарей с бульвара падает на Тайлера сквозь торговое соглашение на стекле и отпечатывает на его щеке слова "КАК ЕСТЬ".

— Пауки, — говорит Тайлер. — Могут отложить яйца, а их личинки пророют ходы под кожей. Вот такой паршивой может стать жизнь.

Теперь мой "цыпленок Элмонда" в горячем жирном соусе кажется на вкус чем-то откачанным из бедер матери Марлы.

Именно тогда, стоя на кухне с Марлой, я понял, чем занимался Тайлер.

"УЖАСНЫЕ МОРЩИНЫ ТЧК".

И понял, зачем он послал конфеты матери Марлы.

"ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ ТЧК".

Говорю: "Марла, не стоит заглядывать в морозилку".

Марла спрашивает:

— Чего-чего не стоит?

— Мы же не ели красное мясо, — говорит мне Тайлер в "импале", и он не мог приготовить мыло из куриного жира, оно бы не загустело в кусок.

— Эта вещь, — объявляет Тайлер. — Принесла нам удачу. Тем коллагеном мы оплатили аренду дома.

Говорю — тебе нужно было предупредить Марлу. Теперь она считает, что это сделал я.

— Омыление, — сообщает Тайлер. — Это химическая реакция, благодаря которой получается хорошее мыло. Куриный жир не годится, как и любой жир с избытком соли.

— Послушай, — говорит Тайлер. — Нам нужно оплатить большой счет. Нам бы снова послать мамочке Марлы шоколада, а можно даже немного пирожных.

Не думаю, что теперь это сработает.

В конце концов, Марла все-таки заглянула в морозилку. Ну ладно, сначала-то была маленькая потасовка. Я пытаюсь ее остановить, и пакет, который она держала в руках, выскальзывает на пол, расплескивается по линолеуму, и мы вместе поскальзываемся в белой жирной массе, и с отвращением поднимаемся с пола. Я обхватил Марлу за пояс сзади, ее темные волосы хлещут меня по лицу, руки пришпилены к бокам, а я повторяю снова и снова: "Это не я". "Это не я".

"Я этого не делал".

— Моя мама! Ты всю ее разлил!

"Нам нужно было приготовить мыло", — говорю, уткнувшись лицом в ее ухо. — "Нам нужно было постирать мне штаны, оплатить аренду, починить утечку в газопроводе. Это не я".

"Это Тайлер".

Марла кричит:

— О чем ты говоришь? — и рвется из своей юбки. Я на четвереньках пытаюсь выбраться из жирного пятна на полу, сжимая в руке юбку Марлы из индийского хлопка с тиснением, а Марла в трусиках, остроносых туфлях "Филз" и сельской блузе рвется к холодильнику, открывает морозилку — а внутри нет коллагенового фонда доверия.

Внутри только две старых батарейки для фонарика — и все.

— Где она?

Я уже ползу от Марлы и холодильника, пятясь назад спиной, руки соскальзывают, туфли скользят по линолеуму, и моя задница оставляет чисто вытертую полосу на грязном полу. Заслоняюсь юбкой, потому что не осмеливаюсь взглянуть ей в лицо, когда рассказываю.

Правду.

Мы сварили мыло из этого. Из нее. Из матери Марлы.

— Мыло?!

"Мыло. Кипятишь жир. Смешиваешь со щелоком. Получаешь мыло".

Когда Марла начинает кричать, я бросаю ей в лицо юбку и бегу. Поскальзываюсь. Бегу.

Марла гоняется за мной туда и сюда по первому этажу, мы притормаживаем на поворотах коридоров, врезаемся по инерции в оконные рамы. Поскальзываемся.

Оставляем жирные, грязные от половой пыли отпечатки рук на цветочных обоях, падаем и скользим на руках, снова встаем, бежим дальше.

Марла кричит:

— Ты сварил мою маму!

Тайлер сварил ее маму.

Марла кричит, постоянно цепляясь ногтями за мою спину.

Тайлер сварил ее маму.

— Ты сварил мою маму!

Входная дверь все еще нараспашку.

И вот я вылетел сквозь эту дверь, а Марла орала в проем позади меня. На бетонном тротуаре ноги перестали скользить, так что я просто бежал и бежал. Пока, наконец, разыскал Тайлера, или он разыскал меня, — и рассказал ему, что произошло.

У каждого по банке пива, мы с Тайлером раскинулись на сиденьях машины: я на переднем. Марла, наверное, до сих пор в доме, бросается журналами в стены и орет, какой я мудак и зверь, двуличный капиталист, вонючий ублюдок. Мили ночи между мной и Марлой грозят насекомыми, меланомой и плотоядными вирусами. А тут, где я, не так уж и плохо.

— Когда в человека попадает молния, — рассказывает Тайлер. — Его голова превращается в тлеющий бейсбольный мяч, а змейка на ширинке намертво заваривается.

Интересуюсь: "Сегодня вечером мы уже достигли крайней черты?"

Тайлер откидывается назад и спрашивает:

— Если бы Мэрилин Монро сейчас была жива — что бы она делала?

Говорю: "Спокойной ночи".

С потолка свисает светильник, а Тайлер сообщает:

— Царапалась бы в крышку гроба.

Глава 12

Босс подошел прямо к моему столу с легкой улыбочкой, губы сжаты и вытянуты, его пах на уровне моего локтя. Поднимаю взгляд от накладной, которую составлял для процедуры возврата. Такие бумаги всегда начинаются одинаково: