Дневник

Мисти сказала:

— Привет, — представилась. — Я Мисти.

А тот друг посмотрел на нее, подарив ей все ту же улыбку обреченного. Жуя жвачку, спросил:

— Так это она? Она — мистическая леди?

А Питер, просовывая картину в рамку, за стекло, глядя только на свою работу, сказал:

— Боюсь, что так.

Не отрывая от Мисти глаз, перепрыгивая взглядом с одной ее части на другую, по рукам и ногам, лицу и груди, тот друг склонил голову набок, изучая ее. Не переставая жевать жвачку, он спросил:

— Ты уверен, что это точно она?

Какая-то сорочья часть Мисти, какая-то маленькая принцесса внутри нее, не могла отвести глаз от сверкающей красной сережки парня. От сердечка из искрящейся глазури. От красного отблеска рубинов резного стекла.

Питер пристроил кусок картонной подкладки позади картины и запечатал ее по краю липкой лентой. Проводя пальцем по ленте, приглаживая ее, он сказал:

— Картину сам видел.

Он приостановился и вздохнул, его грудь вздулась и опала, и он добавил:

— Боюсь, она — та самая.

А глаза нашей Мисти были прикованы к переплетению белокурых волос того друга. Красный отблеск сережки оттуда — это были рождественские огоньки и именинные свечки. В солнечном свете, падавшем в окно магазина, сережка была фейерверком на Четвертое июля и букетом роз в День святого Валентина. Глядя на искорки, она забыла, что у нее есть руки, лицо, имя.

Забыла, как дышать.

Питер заметил:

— Что я тебе говорил, чувак? — теперь он смотрел на Мисти, наблюдая ее очарование красной сережкой, и Питер сказал:

— Она не может устоять перед старинными украшениями.

Блондин заметил, что Мисти его разглядывает, и его голубые глаза метнулись в сторону, чтобы рассмотреть, к чему прикован взгляд Мисти.

В отблесках резного стекла сережки были искорки шампанского, которого Мисти никогда не видела. Там были искры пляжных костров, взлетающих спиралью к летним звездам, о которых Мисти могла лишь только мечтать. Там были отблески хрустальных люстр, которые она рисовала в каждой воображаемой гостиной.

Все томление и глупая нужда бедной одинокой малышки. Какая-то дурацкая, беспросветная часть ее, не художница, но внутренняя дурочка, влюбилась в эту сережку, в ее роскошный блеск. Сахарный блеск сладостей. Сладостей в вазочке граненого стекла. В вазочке в доме, где она никогда не была. Ничего глубинного или сокровенного. Все те же вещи, которыми мы запрограммированы восхищаться. Блестки и радуги. Эти браслеты, на игнорирование которых ей уже должно было бы хватать образования.

Блондин, друг Питера, потянулся рукой и коснулся волос, потом уха. У него так резко отвисла челюсть, что жвачка вывалилась на пол.

Твой друг.

А ты сказал:

— Осторожно, братан, смотри — уведешь ее у меня.

А тот друг, пробираясь пальцами наугад, путаясь в волосах, рванул сережку. От щелчка все трое зажмурились.

Когда Мисти открыла глаза, блондин протягивал сережку, его голубые глаза наполнились слезами. Разорванная мочка повисла двумя рваными лохмотьями, раздвоенная, и с каждого кончика капала кровь.

— На, — сказал он. — Держи, — и швырнул сережку на верстак. Та приземлилась, золото и поддельные рубины брызнули красными искрами и кровью.

Шайба на обороте сережки осталась на винте. Та была так стара, что с обратной стороны позеленела. Он выдернул ее с такой скоростью, что сережка осталась опутана белокурыми волосинками. На каждой волосинке была гладкая белая луковичка в том месте, где ее вырвали с корнем.

Накрыв ухо ладонью, — по пальцам стекала кровь, — парень улыбнулся. Его складочная мышца подтянула друг к другу светлые брови, он сказал:

— Прости, Питер. Кажется, повезло тебе.

А Питер поднял картину, заключенную в рамку и доведенную до ума. С подписью Мисти внизу.

С подписью твоей будущей жены внизу. С ее буржуазной душонкой.

Твоя будущая жена уже потянулась за кровавым пятнышком красных искр.

— Угу, — отозвался Питер. — Сраный я везунчик.

И, продолжая истекать кровью, зажав ухо в ладони, в крови, текущей по руке и каплющей с выпяченного локтя, друг Питера отступил на пару шагов. Другой рукой дотянулся до двери. Он кивнул на сережку и сказал:

— Оставьте себе. Свадебный подарок, — и исчез.

9 июля

ЭТИМ ВЕЧЕРОМ Мисти укладывает твою дочь в постель, а Тэбби говорит:

— У нас с бабулей Уилмот есть секрет.

Просто на заметку: бабуля Уилмот знает все секреты.

Грэйс, сидя на церковной службе, толкает Мисти локтем и рассказывает, что окно с розами Бартоны пожертвовали за свою бедную-несчастную невестку, — да-да, по правде сказать, Констенс Бартон в итоге бросила рисовать, спилась и умерла.

Здесь два столетия Уэйтензийских стыдов и несчастий, и твоя мать может перечислить каждую деталь. Чугунные скамейки на Лавочной улице, те самые, английской работы, — в память Моры Кинкэйд, которая утонула, пытаясь проплыть шесть миль до континента. Итальянский фонтан на Молитвенной — в честь мужа Моры.

Мужа, которого убили, по словам Питера.

По твоим словам.

Вот общая кома всего Уэйтензийского поселка.

Просто на заметку: матушка Уилмот шлет свою любовь.

О том, чтобы ей захотелось прийти тебя проведать, речи нет.

Укутавшись в одеяло, Тэбби перекатывает голову, чтобы выглянуть в окно, и спрашивает:

— Можно, мы пойдем на пикник?

Нам это не по карману, но к моменту твоей смерти матушкой Уилмот подобран питьевой фонтанчик из меди и бронзы, изображающий обнаженную Венеру, скачущую в дамском седле из ракушки моллюска.

Тэбби взяла с собой подушку, когда Мисти перевозила их в Уэйтензийскую гостиницу. Все что-нибудь прихватили. Твоя жена принесла твою подушку, потому что та пахнет тобой.

Мисти сидит на краю кровати в комнате Тэбби, расчесывая пальцами волосы своей малышки. У Тэбби длинные черные волосы и зеленые глаза ее отца.

Твои зеленые глаза.

Ей достался маленький номер, который она делит с бабушкой, возле номера Мисти по коридору верхнего этажа гостиницы.

Почти все старые семейства посдавали дома и переехали на верхний этаж гостиницы. В комнаты, оклеенные выцветшими розами. Обои расползаются по всем швам. В каждой комнате — ржавая раковина и маленькое зеркало, привинченные к стене. В каждой комнате — две-три железные кровати, с облупленной краской, с размякшими, продавленными по центру матрацами. Комнаты перекошены под вздувшимися потолками, за маленькими окошками, со слуховыми окнами в виде ряда собачьих лазов в скате гостиничной крыши. Чердачный этаж — это бараки, лагерь беженцев для местного милого белого дворянства. Рожденные в роскоши люди ныне делят уборную в конце коридора.

Эти люди, которые никогда не трудились, нынешним летом обслуживают столики. Будто деньги у всех кончились одновременно, — нынешним летом каждый островитянин голубой крови перетаскивает багаж в гостиницу. Убирает в номерах. Чистит ботинки. Моет посуду. Индустрия обслуживания из голубоглазых блондинов и блондинок с блестящими прическами и длинными ногами. Любезных и энергичных, с удовольствием таскающих пепельницы на замену или отказывающихся от чаевых.

Твоя семья — жена, ребенок и мать — все спят в продавленных, облезлых железных кроватях, под вздутыми стенами, с припрятанными серебряными и хрустальными реликвиями из респектабельной прошлой жизни.

Пойди пойми их, но все семейства островитян улыбаются и насвистывают. Будто это вроде приключения. В отрыв. Будто они подались в сферу обслуживания попросту в качестве трущобного развлечения для богачей. Будто эти утомительные поклоны и чистка не останутся им на всю жизнь. Им и их детям на всю жизнь. Будто новизна не померкнет к следующему месяцу. Они не дураки. Просто никто из них никогда не жил в бедности. В отличие от твоей жены, — она знает, что такое оладьи на ужин. Что такое питаться правительственными подачками. Порошковым молоком. Носить туфли со стальными набойками и хлопать по чертовому будильнику.

Сидя с Тэбби, Мисти спрашивает:

— Так в чем твой секрет?

А Тэбби отвечает:

— Говорить нельзя.

Мисти подтыкает покрывало у плеч девочки, — старые гостиничные простыни и одеяла застираны до того, что от них кроме серого пуха и запаха белизны ничего не осталось. Ночник у кровати Тэбби — розовый китайский фонарик, разукрашенный цветами. Они принесли его из дому. Они принесли ее картинки с клоунами и повесили их над кроватью.

Кровать ее бабушки так близко, что Тэбби могла бы вытянуть руку и коснуться стеганого одеяла, которым та укрыта, из лоскутов пасхальных платьев и рождественских костюмов возрастом в сто лет. На подушке — дневник в красной коже, с надписью "Дневник" поперек обложки вычурными золотыми буквами. Внутри заперты все секреты Грэйс Уилмот.

Мисти говорит:

— Не шевелись, солнышко, — и убирает упавшую ресницу со щеки Тэбби. Мисти протирает ресницу меж пальцев. Та длинная, как ресницы ее отца.

Как твои ресницы.

С кроватью Тэбби и ее бабушки, с двумя сдвинутыми кроватями, места осталось совсем немного. Матушка Уилмот захватила дневник. Его и швейную корзину, набитую нитками для вышивки. Вязальными спицами, крючками и вышивальными обручами. Чтобы ей было чем заняться, когда она сидит в вестибюле с бабушками-подругами, или снаружи, на дощатом тротуаре, по хорошей погоде.

Твоя мать точь-в-точь как остальные Мэйфлауэрские семьи, выстроившие повозки кольцом в Уэйтензийской гостинице и пережидающие осаду страшных чужаков.

Как бы глупо это ни звучало, Мисти прихватила свои рисовальные принадлежности. Коробку светлого дерева с красками и акварелью, бумагу и кисти, — все свалено в углу ее комнаты.

И Мисти зовет:

— Тэбби, солнышко? — говорит. — Не хочешь поехать жить к твоей бабуле Клейнмэн в Текумеш-Лэйк?

А Тэбби перекатывает голову туда-сюда, — "нет", — по подушке, потом останавливается и говорит:

— Бабуля Уилмот сказала мне, почему папа все время так бесился.

Мисти просит ее:

— Не говори "бесился", пожалуйста.

Просто на заметку: Грэйс Уилмот играет внизу в бридж с приятельницами под большими часами в обитой деревом комнате у вестибюля. И самый громкий звук в комнате — тиканье качающегося взад-вперед большого маятника. Либо это, либо она сидит в большом кресле-качалке, обитом красной кожей, возле камина в вестибюле, и читает, водя толстой линзой над каждой страницей книги, покоящейся на ее коленях.

Тэбби прикрывает подбородок сатиновой каймой одеяла и продолжает:

— Бабуля рассказала, почему папа тебя не любил.

А Мисти отвечает:

— Ну конечно твой папочка любил меня.

И конечно она врет.

За чердачным оконцем номера бьющиеся волны серебрятся в огнях гостиницы. Вдали по берегу — темные очертания Уэйтензийского мыса, полуостров, на котором лишь деревья и скалы, прущие навстречу мерцающему океану.

Мисти подходит к окну и касается пальцами рамы, спрашивая:

— Будешь с открытым или с закрытым?

Белая краска на оконной раме вздулась и отстает, и она ковыряет ее, поддевая хлопья краски ногтем.

Перекатывая голову туда-сюда по подушке, Тэбби возражает:

— Нет, мам, — говорит. — Бабуля Уилмот сказала, папа тебя никогда взаправду не любил. Он только притворялся, будто любит, чтобы привезти тебя сюда, и чтобы ты осталась.

— Чтобы привезти меня сюда? — переспрашивает Мисти. — На остров Уэйтензи?

Она обдирает двумя пальцами отставшие кусочки белой краски. Под ними — рама темного лакированного дерева. Мисти спрашивает:

— Что еще бабушка тебе рассказала?

А Тэбби отвечает:

— Бабуля говорит, ты будешь великой художницей.

На худфаке не учат тому, что слишком большой комплимент может ранить сильнее, чем пощечина. Мисти, великой художницей. Большая жирная Мисти, королева среди сраных рабов.

Белая краска отстает очертаниями, в виде слов. Восковая свеча или жирный палец, может — гуммиарабик, прячет под ней негативное послание. Кто-то написал здесь много лет назад что-то невидимое, к чему не прилипла краска.

Тэбби поднимает несколько прядей волос и разглядывает кончики так вблизи, что у нее скашиваются глаза. Она изучает ногти и произносит:

— Бабуля говорит, нам нужно выбраться на пикник на мыс.

Океан сверкает жутко ярко, как одежные украшения, которые Питер носил на худфаке. Мыс Уэйтензи черен как ничто. Как пустота. Дыра в пространстве.

Украшения, которые ты носил на худфаке.

Мисти проверяет, что окно закрыто, и счищает отставшую краску в ладонь.

На худфаке учат, мол, поздние симптомы отравления свинцом включают в себя утомление, подавленность, слабость, отупение — симптомы, которые наблюдались у Мисти почти всю взрослую жизнь.

А Тэбби продолжает:

— Бабуля Уилмот говорит, что все будут хотеть твоих картин. Она говорит, ты нарисуешь картины, за которые летние люди будут драться.

Мисти отзывается:

— Спокойной ночи, солнышко.

А Тэбби продолжает:

— Бабуля Уилмот говорит, что ты сделаешь нас снова богатой семьей, — кивая головой, рассказывает:

— Папа привез тебя сюда, чтобы сделать весь остров снова богатым.

Собрав в руку хлопья краски, Мисти выключает свет.

Послание на оконной раме, на месте отслоившейся краски, скрытое под ней, гласило — "Ты умрешь, как только с тобой покончат". Подписано — "Констенс Бартон".

Очищенное от краски продолжение послания гласит — "Как все мы".

Наклоняясь, чтобы выключить розовый китайский фонарик, Мисти спрашивает:

— Что ты хочешь на свой день рождения на следующей неделе?

А Тэбби отвечает тонким голоском в темноте:

— Хочу пикник на мысу, и хочу, чтобы ты снова начала рисовать.

А Мисти говорит голосу:

— Крепких снов, — и целует его на ночь.

10 июля

НА ДЕСЯТОМ СВИДАНИИ Мисти спросила Питера, трогал ли он ее противозачаточные таблетки.

Они были у Мисти дома. Она работала над очередной картиной. Телевизор был включен, настроен на мексиканскую мыльную оперу. На ее новой картине была высокая церковь, пригнанная из тесаного камня. Колокольня, покрытая позеленевшей медью. Окна-витражи, причудливые, как паутина.

Рисуя ярко-голубым церковные двери, Мисти объявила:

— Я не дура, — сказала. — Почти любая женщина заметит разницу между настоящей противозачаточной таблеткой и маленькими розовыми конфетками в корице, которых ты напихал взамен.

У Питера была ее последняя картина, дом с белым штакетником, вставленная им в рамку, — и он сунул картину под старый мешковатый свитер. Будто беременный очень угловатым ребенком, он слонялся по квартире Мисти. Выпрямив руки по швам, удерживал картину на месте локтями.

Потом он резко приотпустил локти, и картина выпала. За миг до пола, до бьющегося вдребезги стекла, Питер подхватил ее двумя руками.

Ты подхватил ее. Картину Мисти.

Она спросила:

— Какого хера ты делаешь?

А Питер ответил:

— У меня план.