Удушье

"Схема Понзи" — неподходящий термин, но это первое, что приходит на ум.

Горькая правда заключается в том, что снова и снова, каждый вечер, мне приходится пробежать телефонный справочник и найти хорошее заведение, куда можно пойти и почти умереть.

Я провожу здесь Телемарафон Виктора Манчини.

Такое не хуже, чем правительство. Только люди, которые подписывают счета в системе пособий Виктора Манчини, не жалуются. Они гордятся. Они на полном серьезе хвалятся об этом перед своими друзьями.

Такой обман не оставляет никого обделенным: тут лишь я во главе и люди, которые выстраиваются в очередь, чтобы купиться на него, обхватив меня сзади руками. Добрые щедрые люди, полные жалости и сострадания.

Опять же, я ведь не трачу деньги на азартные игры или наркоту. Да я даже порцию-то никогда не могу доесть. На полпути каждого дежурного блюда мне приходится браться за дело. За бульканье и дерганье. И даже после такого — некоторые люди никогда не объявляются с деньгами. Некоторые на второй раз уже не утруждаются вспомнить. А через какой-то срок — даже самые щедрые люди перестанут присылать чек.

Часть, когда я рыдаю, когда меня обнимают чьи-то руки, а я плачу и ловлю ртом воздух, — эта часть с каждым разом дается все легче. Труднее и труднее в рыданиях становится тот момент, когда нужно остановиться, а я не могу.

В телефонном справочнике еще не перечеркнутой осталась кухня фондю. Есть еще тайская. Греческая. Эфиопская. Кубинская. Есть еще сотни заведений, куда я не ходил умирать.

Чтобы увеличить приток денег, приходится каждый вечер создавать сразу двух-трех героев. Иногда вечером приходится отправиться в три или четыре заведения, пока наешься полностью.

Я артист большой сцены, который дает по три концерта за вечер. "Дамы и господа, мне нужен доброволец из публики".

— Спасибо, да хрен вам "спасибо", — хочется сказать умершим родственникам. — Лучше уж я сам сделаю себе семью.

Рыба. Мясо. Овощи. Сегодня, как и в любой другой вечер, самое простое — взять и закрыть глаза.

Поднимаешь палец над раскрытым телефонным справочником.

"Поднимитесь сюда и станьте героем, дамы и господа. Поднимитесь сюда и спасите жизнь".

Роняешь руку — и пусть за тебя решает судьба.

Глава 13

Спасаясь от жары, Дэнни стаскивает куртку, потом свитер. Не расстегивая пуговиц, даже на вороте и рукавах, стягивает рубашку через голову, выворачивая ее наизнанку, и теперь его руки запутаны в красную клетчатую фланель. Одетая под низ футболка собирается в подмышках, пока он борется с рубашкой, пытаясь стащить ту с головы, — а голый живот у него впалый и прыщавый. Несколько длинных вьющихся волос произрастает между крошечных точек сосков. Соски выглядят растрескавшимися и воспаленными.

— Братан, — зовет Дэнни, продолжая сражение под рубашкой. — Слишком много слоев. Чего это здесь такая жарища?

Потому что здесь вроде как больница. Здесь центр по уходу.

Над его джинсами и ремнем виднеется сдохшая резинка поганых трусов. Ржавчина коричневыми пятнами покрывает растянутую резинку. Спереди выбилась пара скрученных волосин. Желтоватые пятна от пота у него, — в самом деле, — на коже подмышек.

Тут же, рядом, за конторкой, сидит девушка, туго собрав все лицо в складки вокруг носа.

Пытаюсь заправить футболку обратно, — а пупок у него набит пухом самых разных оттенков. На работе, в раздевалке, мне доводилось наблюдать, как Дэнни стягивает с себя штаны вместе с надетыми на них трусами, так же, как делал я сам, когда был маленьким.

И, по-прежнему запутавшись в рубашке головой, Дэнни продолжает:

— Братан, не поможешь? Тут где-то пуговица, не пойму где.

Девушка за конторкой переводит взгляд на меня. На полпути к уху она держит трубку телефона.

Сбрасывая почти все шмотки перед собой на пол, Дэнни все худеет, пока не остается в одной пропотелой футболке и джинсах с запачканными коленями. Шнурки теннисных туфель завязаны двойным узлом, а дырочки навеки залеплены грязью.

Здесь под тридцать пять градусов, потому что у большинства этих людей считай нету кровообращения, объясняю ему. Здесь много стариков.

Здесь чисто пахнет, то есть унюхать можно только химикалии: моющие средства и освежители воздуха. Знайте, что хвойный запах прикрывает где-то кучу дерьма. Лимонный означает, что кто-то наблевал. Розы — это моча. Как проведешь денек в Сент-Энтони — потом на всю жизнь расхочется нюхать любую розу.

В холле мебель с обивкой, искусственные пальмы и цветочки.

Такие предметы декоративного назначения иссякают, как только минуешь бронированную дверь.

Девушку за конторкой Дэнни спрашивает:

— Никто не будет лапать мою кучу, если я возьму ее здесь положу? — это он имеет в виду связку старых тряпок. Представляется. — Я Виктор Манчини, — оглядывается на меня. — И я пришел повидать маму?

Говорю Дэнни:

— Братан, господи-боже, у нее-то нет повреждения мозга.

Девушке за конторкой сообщаю:

— Я Виктор Манчини. Я все время хожу сюда навещать маму, Иду Манчини. Она в комнате 158.

Девушка жмет кнопку телефона и говорит:

— Вызов для сестры Ремингтон. Сестра Ремингтон, подойдите, пожалуйста, к приемному столу, — ее голос громким эхом отдается у потолка.

Интересно, настоящий ли человек эта сестра Ремингтон.

Интересно, не считает ли наша девчонка, что Дэнни — очередной агрессивный хронический раздевала.

Дэнни заталкивает шмотье под стул с обивкой.

По коридору трусцой приближается толстяк, приложив одну руку к скачущему нагрудному карману, полному авторучек, а другую положив на баллончик со слезоточивым газом на поясе. На другом бедре у него звенит связка ключей. Спрашивает девушку за конторкой:

— И что здесь за ситуация?

А Дэнни интересуется:

— Тут есть сортир, куда можно сходить? В смысле, для гражданских.

Беда здесь в Дэнни.

Чтобы услышать ее исповедь, ему придется встретиться с тем, что осталось от моей мамы. Планирую представить его, как Виктора Манчини.

Таким образом Дэнни сможет выяснить, кто я на самом деле есть. Таким образом мама сможет немного успокоиться. Немного набрать вес. Сберечь мне деньги на трубку. Не умереть.

Когда Дэнни возвращается из туалета, охранник проводит нас в жилую часть Сент-Энтони, а Дэнни рассказывает:

— Там, в сортире, на двери нет замка. Сидел на толчке, а ко мне ввалилась какая-то старушка.

Спрашиваю — хотела секса?

А Дэнни отзывается:

— С какой стати?

Мы проходим двойную дверь, которую охраннику нужно открывать, потом еще одну. Пока идем, у него на бедре звенит связка ключей. Даже на его шее сзади большие складки жира.

— Твоя мама, значит? — произносит Дэнни. — Так она похожа на тебя?

— Может, — говорю. — Только, ну, понял...

А Дэнни спрашивает:

— Только исхудавшая и почти без мозгов, так?

А я отвечаю:

— Слушай, хватит, — говорю. — Ладно, пускай она была говеной матерью, но это единственная мама, которая у меня есть.

— Прости, братан, — извиняется Дэнни и продолжает. — Но разве она не заметит, что я не ты?

Здесь, в Сент-Энтони, приходится опускать шторы еще дотемна, потому что если кто-нибудь из местных обитателей увидит в окне свое отражение, он решит, что там за ним кто-то подсматривает. Называется "затмение". Когда все старики с закатом сходят с ума.

Этих ребят большей частью можно поставить перед зеркалом и сказать им, что это такой специальный телеканал про старых несчастных умирающих людей, и они будут смотреть его часами.

Беда в том, что мама не станет со мной говорить, когда я Виктор, и не станет со мной говорить, когда я ее поверенный. Единственная надежда — побыть ее государственным защитником, пока Дэнни будет мной. Я могу направлять разговор. Он может слушать. Может быть, так она заговорит.

Представьте, что это вроде гештальт-засады.

По дороге охранник интересуется: не я ли тот парень, что изнасиловал собаку миссис Филдз?

Нет, говорю ему. Это старая история. Лет восемьдесят ей.

Мамулю мы обнаруживаем в зале, где она сидит перед рассыпанным на столе "паззлом". Тут, пожалуй, вся тысяча кусочков, но нигде нет коробки с рисунком, как оно все должно смотреться собранным. Оно может стать чем угодно.

Дэнни спрашивает:

— Так это она? — говорит. — Братан, она совсем на тебя не похожа.

Мама пихает туда-сюда кусочки головоломки, — некоторые из них перевернуты и лежат серой картонной стороной вверх, — и пытается подогнать их в одно.

— Братан, — произносит Дэнни. Разворачивает стул задом наперед и присаживается на него к столу, склонившись вперед на спинку. — По моему личному опыту, такие паззлы лучше всего получаются, если сначала собрать все кусочки с плоскими краями.

Мамины глаза обшаривают Дэнни с ног до головы: его лицо, губы под мазью, бритую голову, прорехи по швам футболки.

— Доброе утро, миссис Манчини, — начинаю. — Вас пришел проведать ваш сын Виктор. Вот он, — говорю. — Хотите сообщить ему что-то важное?

— Ага, — подтверждает Дэнни, кивая. — Я Виктор.

Он начинает отбирать кусочки с плоскими краями.

— Эта синяя часть по идее небо или вода? — интересуется.

А мамины старческие голубые глаза наполняются слезами.

— Виктор? — спрашивает она.

Прочищает глотку. Таращась на Дэнни, говорит:

— Ты здесь.

А Дэнни продолжает разгребать пальцами кусочки головоломки, выбирая те, что с плоскими краями и откладывая их в сторону. На щетине его бритой головы остались кусочки хлопкового пуха с красной клетчатой рубашки.

И старческая мамина рука скрипит через стол, накрывая ладонь Дэнни.

— Так рада тебя видеть, — говорит она. — Как ты? Так давно не виделись.

Слезинка вытекает у нее из-под глаза и следует по морщинам в угол рта.

— Боже, — отзывается Дэнни, отдергивая ладонь. — Миссис Манчини, у вас ледяные руки.

Моя мать отвечает:

— Прости.

Чувствуется запах какой-то закуски, вроде капусты или фасоли, которую здесь разваривают в кашу.

Все это время я торчу рядом.

Дэнни выкладывает из кусочков несколько дюймов края. Спрашивает меня:

— Так а когда мы встретим ту самую твою замечательную докторшу?

Мама спохватывается:

— Ты же еще не уходишь, правда? — смотрит на Дэнни мокрыми глазами, и ее старческие брови встречаются над переносицей. — Я так по тебе скучала, — говорит она.

Дэнни отзывается:

— Эй, братан, нам подфартило. Вот уголок!

Трясущаяся как у пьяницы мамина старческая рука с дрожанием поднимается и подбирает комок красного пуха с лысины Дэнни.

А я вмешиваюсь:

— Простите, миссис Манчини, — говорю. — Вы, случайно, ничего не собирались рассказать вашему сыну?

Мама молча смотрит на меня, потом на Дэнни.

— Побудешь тут, Виктор? — спрашивает. — Нам надо поговорить. Мне так много всего нужно объяснить.

— Так объясните, — советую я.

Дэнни отвечает:

— Это, кажется, глаз, — говорит. — Так здесь что, по идее, чье-то лицо?

Мама поднимает трясущуюся руку открытой ладонью в мою сторону и просит:

— Фред, все только между мной и моим сыном. Это важный семейный вопрос. Пойди куда-нибудь. Иди посмотри телевизор и дай нам пообщаться наедине.

А я пытаюсь сказать:

— Но...

Но мама повторяет:

— Иди.

Дэнни говорит:

— Вот еще уголок.

Дэнни выбирает все кусочки с синевой и откладывает их в сторону. Все кусочки одинаковой стандартной формы — жидкие крестики. Расплавленные свастики.

— Иди лучше взамен попробуй спасти еще кого-нибудь, — говорит мама, не глядя на меня. Смотрит на Дэнни и продолжает. — Виктор пойдет разыщет тебя, как только мы закончим.

Она наблюдает за мной, пока я не отступаю аж в коридор. После этого говорит Дэнни что-то, чего мне не расслышать. Ее трясущаяся рука тянется и трогает блестящую синеватую лысину Дэнни, касается ее прямо за ухом. В месте, где прекращается рукав пижамы, старческое запястье кажется жилистым и тонким, коричневого цвета, как жаренная шейка индейки.

По-прежнему зарывшись носом в головоломку, Дэнни передергивается.

Меня накрывает запах, — запах подгузников, и надтреснутый голос позади заявляет:

— Ты тот, кто во втором классе швырнул в грязь все мои учебники.

По-прежнему наблюдая за мамой, пытаясь разглядеть, что она говорит, отзываюсь:

— Вроде да.

— Что же, значит, ты наконец сознался, — произносит голос. Женщина, похожая на сушеный грибок, берет меня под руку своими костями.

— Пошли со мной, — командует она. — Доктор Маршалл очень сильно хотела с тобой пообщаться. Где-нибудь наедине.

На ней надета красная клетчатая рубашка Дэнни.

Глава 14

Запрокинув голову, свой маленький черный мозг, Пэйж Маршалл указывает на бежевый сводчатый потолок.

— Когда-то здесь были ангелы, — сообщает она. — Говорят, они были потрясающе красивые, с крыльями из перьев и с настоящими позолоченными нимбами.

Старуха привела меня в большую часовню Сент-Энтони, большую и пустующую с тех времен, когда здесь был женский монастырь. Одна стена — витражи из десятков самых разных оттенков золотого. Всю другую стену занимает большое деревянное распятие. Между тем и другим стоит Пэйж Маршалл в больничном халате, который отсвечивает золотом под маленьким черным мозгом волос. Она смотрит вверх через надетые очки в черной оправе. Вся черная с золотым.

— По директивам II Ватиканского устава, — рассказывает она. — Церковные стенные картины зарисовали. Фрески и ангелов. Извели большую часть статуй. Все те невероятные таинства веры. Все исчезло.

Смотрит на меня.

Старуха ушла. Дверь часовни защелкивается у меня за спиной.

— Смешно и грустно, — продолжает Пэйж. — То, как мы не можем ужиться с вещами, которые не в силах понять. То, как мы берем и отвергаем что-то, если не можем найти ему объяснение.

Сообщает:

— Я нашла способ спасти твоей матери жизнь, — говорит. — Но ты можешь не одобрить.

Пэйж Маршалл берется расстегивать пуговицы халата, и в разрезе показывается все больше и больше кожи.

— Ты можешь счесть идею совершенно отталкивающей, — говорит.

Она распахивает халат.

Под ним она голая. Голая и белоснежная, как кожа у ее волос. Белая, обнаженная и всего в четырех шагах. И ее очень даже можно. И она плечами выбирается из халата, так что тот ниспадает сзади, по-прежнему свисая с локтей. Руки остаются в рукавах.

Тут же все те тугие мохнатые тени, куда мне до смерти хотелось попасть.

— У нас только этот узенький промежуток для удобного случая, — говорит она.

И делает шаг ко мне. Все еще в очках. Ноги по-прежнему в белых туфлях на платформе, только здесь они кажутся золотыми.

Я был прав насчет ее ушей. Сто пудов, сходство потрясает. Еще одна дырочка, которую ей не заткнуть, спрятанная и украшенная оборками кожи. Обрамленная мягкими волосами.