Заговор Елизаветы против её сестры Марии Тюдор

В Англии после реформ короля Генриха оказалось большее количество тех, кто потерявшись в новых жизненных условиях, заперлись в католической цитадели и совершали оттуда отчаянные вылазки на врагов, — а врагами они считали всех непохожих на себя, а уж тем более, возвышающихся над ними. Епископ Эдмунд мог бы стать вождём этих испуганных и озлобленных королевских подданных, но ему не хватало ума и смелости, — зато при лорд-канцлере сэре Стивене он почувствовал свою значимость, пусть и на второй роли. Пропалывать государственный сад от сорняков, бросать плевела и не приносящие доброго плода деревья в огонь, стать оплотом многострадальной веры и верующих, — такая высокая миссия стоила каких угодно жертв. Епископа огорчало лишь то, что сэр Стивен всё время сдерживал его и не давал развернуться, как следует.

...В тумане, проникшем в королевский дворец и заполнившем все помещения зябкой мглой, епископ Эдмунд важно шествовал на встречу с сэром Стивеном. Епископа сопровождали четверо вооруженных телохранителей — двое спереди и двое сзади — ибо он уверял, что враги католической веры и её величества королевы Марии способны напасть на него в любой момент. Придворные почтительно расступались перед кортежем епископа, низко кланялись его преосвященству, но за его спиной перемигивались и строили смешные рожи. Епископ с холодным высокомерием не замечал эти низкие выходки, — что значили для него, хранителя устоев Англии, гримасы неблагодарной толпы?

В комнате заседаний Королевского Совета, под Плутоном, похищающим Прозерпину, епископа Эдмунда ждал сэр Стивен. Туман в этой комнате был такой густой, что дым от горящих в камине поленьев не уходил вверх, а расстилался по полу; огромные толстые свечи в массивных канделябрах нещадно трещали и вот-вот готовы были погаснуть, а свечи на люстрах светили будто из-за облаков.

Епископу пришлось подойти к сэру Стивену почти вплотную, чтобы разглядеть его.

— Это я, ваше преосвященство, — сказал лорд-канцлер. — Какой туман, а? Не видно ни зги. Вот кресло, — присаживайтесь, прошу вас.

— Не открыть ли окна? Здесь сильно пахнет дымом — как бы не угореть, — проворчал епископ.

— Все окна открыты, но что толку? Мы лишь напустили тумана с улицы, — он идёт сюда и не выходит обратно. Он настолько плотный, что в нём гаснут даже звуки: перед самым вашим приходом трубач королевской стражи протрубил смену караула, и впервые за много лет я едва услышал его. Беда с этим трубачом — я сто раз просил его не трубить под нашими окнами, но ему мои слова как об стенку горох! Я требовал именем королевы, я заклинал божьим именем — результат тот же. Знаете, ваше преосвященство, есть вещи, над которыми не властны не только земные правители, но и господь Бог: казалось бы, я обладаю немалой властью в Англии; казалось бы, её величество обладает властью ещё большей, — ну уж, а Господе я и не говорю, — но ни я, ни королева, ни Господь Бог не можем заставить этого проклятого трубача не трубить под окнами! Как вам это нравится? — улыбнулся сэр Стивен.

— Да, туман нынче сильный, — отвечал епископ Эдмунд, не принимая шуточного тона лорд-канцлера. — Я помню, что такой же туман был в тот проклятый день, когда парламент принял решение просить его святейшество папу о разводе короля Генриха с королевой Екатериной. Тогда-то и начались все беды нашей страны. А вы, ведь, тоже выступали за развод? Не с того ли дня началось ваше возвышение? — епископ угрюмо поглядел на сэра Стивена.

— Что поделаешь, мой дорогой епископ, — развел руками сэр Стивен, — такие были времена! Вы, если не ошибаюсь, также приняли некоторое участие в бракоразводном процессе короля Генриха и даже ездили в Рим в составе посольства, призванного просить папу о разводе.

— Я вынужден был это сделать! — резко отозвался епископ Эдмунд. — Нам, убеждённым и стойким католикам, надо было спасать истинную веру даже ценой притворства и предательства. Да, такое было время!

— Однако времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, — заметил сэр Стивен с примирительной улыбкой. — Можете поздравить меня: я утвердил в парламенте вердикт о незаконности развода Генриха с Екатериной, — следовательно, их брак считается не расторгнутым. Наша королева Мария имеет, таким образом, неоспоримые права на престол.

— А как же остальные браки короля Генриха? — спросил епископ.

— А их попросту не было! Были лишь любовные увлечения короля, не более того, — с готовностью пояснил сэр Стивен.

— Но король Эдуард, сын Генриха? Он же правил Англией — получается, что это было незаконно?

— Совершенно верно, — кивнул сэр Стивен, — но не будем же мы судить покойного?

— Однако завещание Генриха? — продолжал допытываться епископ. — В нём наследницей после Эдуарда названа Мария — не ставит ли это под сомнение права её величества, если само завещание становится сомнительным?

— Ничуть. Завещание ни играет теперь большой роли, — даже если найдутся умники, которые примутся изучать это завещание через увеличительное стекло, они ничего не добьются. Законность и нерасторжимость брака короля Генриха и королевы Екатерины делают законной и неприкосновенной власть их единственной дочери королевы Марии, — торжествующе проговорил сэр Стивен.

— Ловко! — епископ Эдмунд посмотрел на лорд-канцлера уже с восхищением. — Однако вы забыли ещё об одном персонаже этого процесса, — прибавил он и сделал многозначительную паузу.

— Вы имеете в виду Елизавету? — тут же догадался сэр Стивен. — О, она всего лишь второстепенный персонаж и никогда не выйдет в первые! Брак её матери Энни Болейн с королём Генрихом был расторгнут самим Генрихом, и Энни Болейн была обезглавлена. С таким прошлым Елизавете ни за что не стать королевой; правда, она упомянута в завещании Генриха на третьем месте после Эдуарда и Марии, но, как я уже сказал, это завещание не играет теперь большой роли... Тем не менее, мы обязаны на всякий случай предпринять кое-какие меры, — для этого я вас сегодня и позвал, это первый вопрос из двух, которые я хотел с вами обсудить.

— Вы согласны, наконец, склонить Марию к браку с Филиппом Испанским? — епископ недоверчиво покосился на лорд-канцлера.

— Дался вам этот Филипп! — в сердцах воскликнул сэр Стивен. — Только и слышишь от вас — Филипп, Филипп!

— Что плохого в Филиппе? — возразил епископ. — Он ревностный католик. Кроме того, нельзя забывать, что за ним стоит мощь Священной Римской империи, а это, не считая Вест-Индии, десять королевств, объединённых под властью Карла, отца Филиппа.

— А будет одиннадцать, если включить в их число пока ещё не подчиняющуюся империи маленькую Англию, — заметил сэр Стивен, покачивая головой.

— Пусть лучше Англия войдёт в состав империи Карла, чем погрязнет в протестантской ереси, — решительно сказал епископ. — Вам бы мои заботы, милорд, вы бы поняли, каких трудов мне стоит удержать страну в повиновении. Ересь подобна застарелой экземе, — сколько не лечи, не вылечишь, появляются всё новые и новые пятна.

— По-вашему, лучше сжечь больного, чем лечить его? — хмыкнул сэр Стивен. — Старайтесь, всё-таки, лечить, ваше преосвященство. В ваших руках такой инструмент, которому позавидует любой хирург, и такие средства терапии, которыми не обладает ни один лекарь, — восстановленная у нас в стране церковь являет собой мощную силу для оздоровления людей. Вы должны признать, что мы ничего не жалеем для церкви: вам вернули отнятые при Генрихе монастыри и храмы, вам возвращают земли, вам дают немалые деньги, — так помогите власти земной, опираясь на власть небесную! Кто, как не вы, можете внушить верующим уважение и почтение к правительству, освятить повиновение ему божественной волей и нашими славными христианскими традициями?

— Меня не надо этому учить, — перебил его епископ. — Мы постоянно это делаем. Мы спасаем верующих от сатанинского разрушения священных основ государства, мы направляем нашу паству против тех, кто не желает правления Марии. Однако дьявольские семена отрицания живучи, — они прорастают даже сквозь каменистую почву.

— Вот, сеющих их и надо преследовать! Беспощадно преследовать.

— Мы делаем и это, как вы знаете, — заметил епископ Эдмунд.

— Знаю и ценю ваше усердие. И мы, и вы, — и правительство, и церковь, — хорошо трудимся для укрепления власти её величества. Можете и впредь опираться в своих карательных мерах на нашу полную поддержку... Однако, мы начали говорить о браке нашей королевы. Мне пришла в голову идея: а не возобновить ли нам широкие контакты с французским двором? Марию когда-то хотели выдать замуж за французского короля Франциска, отца нынешнего короля Генриха Второго...

— Но Франциск давно умер, — возразил епископ.

— ...А потом за дофина, его сына, тоже Франциска.

— Но и он умер.

— Да, однако теперь во Франции есть другой дофин, опять-таки Франциск, сын Генриха Второго и внук Франциска Первого. Может быть, Марии больше повезёт с третьем по счёту Франциском в её жизни?

— Вы шутите, милорд? — епископ Эдмунд изумлённо уставился на лорд-канцлера. — Этот третий Франциск моложе нашей королевы почти на тридцать лет.

— Ну и что? Зрелые женщины часто любят мужчин значительно моложе себя, — беспечно сказал сэр Стивен. — Между прочим, ваш Филипп моложе Марии на одиннадцать лет.

— Но Филипп — мужчина в расцвете сил, а французский дофин ещё ребёнок: ему нет и десяти, кажется.

— Ничего, вырастет, — махнул рукой сэр Стивен. — При французском дворе мальчики уже в тринадцать лет обзаводятся любовницами.

— Мария никогда не согласится на брак с этим ребёнком, — убеждённо проговорил епископ Эдмунд.

— Мой дорогой епископ, должен вам заметить, что нет такой женщины, которая будучи одинокой и несчастной, не согласилась бы выйти замуж за кого угодно, лишь бы он имел мужские черты, — даже за дьявола в мужском обличии.

— Господи помилуй! — перекрестился епископ.

— Ладно, оставим пока это, — сэр Стивен закашлялся и приложил платок к носу. — Действительно, здесь недолго угореть... Второй вопрос, который я хотел с вами обсудить, более простой. Мой подопечный, сэр Роберт Дадли, — что с ним? Вы наблюдаете за этим молодым человеком?

— Он не оправдал наших надежд. При дворе Елизаветы ему был оказан холодный приём, зато при дворе её величества — чересчур тёплый.

— Что такое? Поясните.

— Королева проявила определённую симпатию к сэру Роберту. Ему было назначено тайное свидание.

— Вот как? Бог мой, что же она в нём нашла! — усмехнулся сэр Стивен. — Свидание было интимным?

— Что вы, милорд! Её величество всегда держится в рамках дозволенного.

— Вы полагаете, что близость между мужчиной и женщиной — недозволенная вещь?

— Милорд!

— Хорошо, не буду... Итак, сэр Роберт стал духовным другом королевы. Итальянец Марсилио Фичино, известный своим толкованием трактатов Платона, назвал такие отношения "платонической любовью". Не знаю, как в остальном, но для особ королевской крови эта любовь в одном отношении лучше любви эротической, — сэр Стивен показал на одержимых страстью Плутона и Прозерпину, — от платонической любви не бывает потомства... Ну и пусть себе её величество забавляется; я ведь говорил, что её душевное спокойствие тоже имеет для нас немаловажное значение.

— Это, безусловно, важно, но как быть с интересами государственной безопасности? Мы собирались использовать сэра Роберта Дадли как приманку для заговорщиков, в этом была наша главная цель.

— Я не забыл, но кто сказал, что эта цель отпала? Об отношениях сэра Роберта и королевы скоро начнут болтать в Лондоне, — значит, у заговорщиков появится больше причин искать встречи с Дадли. Друг королевы, — это же прекрасно для заговора! А холодный приём у Елизаветы — ерунда: сегодня так, а завтра эдак! В конце концов, её холодное отношение к сэру Роберту — замечательное прикрытие, ибо снимает подозрения с Дадли в попытке возвести Елизавету на престол... Нет, ваше преосвященство, наша главная цель по-прежнему существует и с Дадли глаз спускать нельзя. С вашего позволения, я тоже предприму некоторые меры.

— А что если заговорщики догадываются о нашей затее?

— И что с того? Мышь тоже догадывается, наверное, о том, что такое мышеловка, но очень хочет сыра, который там лежит. "Я ловкая и быстрая, я сумею убежать, думает мышь. Я хитрая, меня не поймают". Пусть догадываются, против запаха нашего сыра им не устоять.

— Хорошо, милорд, я прикажу усилить наблюдение за Робертом Дадли, — встал с кресла епископ. — Если это всё на сегодня, я пойду. У меня щиплет в глазах и першит в горле от этого чёртового дыма — прости Боже!

— Государственная служба — вредное занятие, — сказал сэр Стивен, прощаясь с ним.

Часть 4. Последние приготовления

При дворе принцессы Елизаветы готовились к балу — это был новый вид праздника, пришедший из Франции. Раньше придворные танцы отличались незатейливостью: дамы и кавалеры просто вставали в шеренгу и шли по залу мелкими шажками, то приближаясь, то удаляясь друг от друга и постоянно кланяясь. Затем в моду вошли более сложные танцы: при короле Генрихе популярностью пользовался кантри-данс, заимствованный у крестьян и поэтому названный деревенским танцем. В нём танцующие пары образовывали круг или две противоположные линии, а движения стали более разнообразными, вплоть до небольших подпрыгиваний.

На новую высоту был поднят реверанс, особое значение в котором приобрело искусство кавалеров. Прежде всего, кавалер должен с поклоном почтительно снять шляпу перед своей дамой, затем помахать шляпой в воздухе слева направо, водрузить её обратно на голову, положить руку на эфес шпаги, откинуть плащ, наброшенный на левое плечо, и подать даме руку, приглашая на танец. Некоторые уверяли, впрочем, что шляпой следует махать не слева направо, но справа налево, и этот вопрос вызывал такие ожесточённые споры, что несколько человек были убиты на дуэлях.

Большое значение придавалось также положению корпуса во время танца; допускалось сгибание колена, стопы, легкий отрыв ноги от пола. Можно было делать нерезкие повороты и полуповороты, допускался также простой и двойной шаг, а также "лёгкое переступание", то есть шаг с покачиванием корпуса. Стопы ног должны были располагаться по прямой линии параллельно друг другу.

Дама обязана была танцевать скромно, легко, нежно, опустив глаза. Смотреть на своего партнёра во время танца она могла лишь мельком, а говорить с ним было верхом неприличия.

В конце танца, перед тем как распрощаться с дамой, кавалер снова должен был сделать реверанс, помахать шляпой, положить правую руку на плечо партнёрши, левую, держащую шляпу, — на её талию и поцеловать даму в щечку. Вначале такое необычное окончание танца вызвало потрясение при дворе и осуждение со стороны церкви; потом к этому привыкли.

Вскоре после смерти Генриха в Англии распространились слухи о невиданных ранее праздниках, которые устраивала при своём дворе Екатерина Медичи, жена французского короля Генриха II. Она называла их "балами" — от латинского "ballare", что означает "прыгать". В танцах, принятых при французском дворе, прыжки, действительно, стали важнейшей фигурой: дело дошло до того, что кавалер проворно и резко поворачивал в воздухе танцующую с ним даму, и этот подъем делался очень высоко. Он требовал от кавалера большой силы и ловкости, а от дамы — смелости, поскольку случалось, что кавалер не удерживал её на весу и она падала на пол. Тем не менее, балы широко распространились по Франции и даже привели к перемене моды: дамские платья укоротились и их стали шить из более лёгких, обрисовывавших тело материалов.