Мария Стюарт, соперница Елизаветы

Но, несмотря на запрет родителей, Пирам и Фисба всё-таки решили тайно встретиться за стенами города. Свидание было назначено у высокой шелковицы, стоящей на берегу ручья. Фисба пришла первой, но пока она дожидалась возлюбленного, появилась, как пишет Овидий, "с мордой в пене кровавой, быков терзавшая только что, львица". Фисба спаслась бегством, но с её плеч упал платок, который львица, найдя, разорвала своими окровавленными клыками.

Когда Пирам пришёл на место свидания и увидел разорванное, испачканное кровью покрывало, он представил себе самое худшее. Коря себя за гибель возлюбленной, он вонзил меч в свою грудь. Фисба, вернувшись, нашла Пирама умирающим, — тогда она схватила меч и, направив его себе прямо в сердце, бросилась на него.

Пирам и Фисба погибли, — а после смерти боги превратили их в реки, которые текут рядом, стремятся соединиться, однако не могут сделать этого из-за неодолимых преград.

— Какая печальная история, — вздохнула Бесс.

— Нет повести печальнее на свете, — подхватил Кристофер. — Я вспомнил: один итальянский автор создал новеллу на тот же сюжет. Право слово, не знаешь, плакать или смеяться над этим произведением! Должен вам сказать, что итальянцы — народ с удивительным характером; южная природа, — яркая, пышная, но легкомысленная, — определённо оказала на него своё влияние. Каждый итальянец — артист по натуре; все они постоянно играют, сопровождая свою игру, как в хорошем театре, великолепной музыкой, и обставляя действие живописными декорациями. Политика, война, любовь, предательство, смерть — всё для них игра; они даже убивают и погибают играючи, так что никто не умирает у них, не сказав несколько красивых слов на прощание.

— Вы бывали в Италии, милорд? — спросила Мария.

— Да, бывал, — ответил Кристофер. — Послушайте же, как звучит повесть о Пираме и Фисбе в произведении того итальянского автора, о котором я упоминал. В некоем городе жили два семейства, смертельно враждовавших между собой. Когда я говорю "смертельно", то это не аллегория: в новелле кровь течёт рекой, — то и дело кого-нибудь закалывают шпагой или кинжалом, и бедняга испускает дух, но, разумеется, не сразу, а после длинного предсмертного монолога. Вот, думаешь, он умер, — но нет, он поднимает голову и опять говорит что-то; вот, кажется, жизнь окончательно покинула его, — однако он внезапно воскресает, чтобы сообщить нам ещё что-нибудь. В итоге, когда его тело уносят, — чуть было не сказал со сцены, — с улицы, где его убили, вы ничуть не удивитесь, если он и в этот момент оживёт, дабы прибавить пару фраз к своему предыдущему выступлению.

Вы улыбаетесь, леди Бесс? Я не преувеличиваю: именно так описывает автор кровавую вражду в своей новелле, — а по-другому в Италии и быть не может.

Не менее любопытно описание любви. Пирам и Фисба — не помню, какие имена придумал им мой автор, поэтому буду называть их теми именами, которые дал им Овидий — Пирам и Фисба влюбляются друг в друга с первого взгляда; их охватывает такая сильная страсть, что, не перемолвившись единым словом, они уже не способны жить в разлуке. Они готовы на самые безумные поступки, они не желают знать, к чему их это приведёт, они с презрением смеются над предостережениями друзей и доводами рассудка.

Вы возразите мне, сэр Эмиас, что в любви такое случается довольно часто?

— Так и есть, — пробурчал сэр Эмиас.

— Согласен, любовь и безумство нераздельны, — кивнул Кристофер, — влюблённый, как настоящий безумец, одержим одной идеей, которая полностью овладевает его умом, его желаниями и помыслами, которая пытается подчинить себе весь порядок его привычного мира. Да, любовь — это безумство, и прав был поэт, утверждавший, что тот, кто сохраняет ум в любви — не любит.

Итальянцы доходят в этом безумии до крайнего предела. Они ведут себя в любви как подлинные сумасшедшие и совершают поступки, достойные дома душевнобольных. Фисба, например, выходит ночью на балкон своего дома и начинает разговаривать со звёздами, деревьями, цветами и с ветром: она рассказывает им, какой замечательный человек Пирам и как она его любит. Тут поспевает и сам Пирам, который потерял от любви слух, но зато зрение его обострилось: он видит в темноте, как Фисба шевелит губами, но слов её не может разобрать. Затем слух к нему возвращается, и Пирам с Фисбой горячо твердят о своей любви, привязывая к ней всё, что видят вокруг: луну, те же звёзды, ветки деревьев, зарницы на небе и даже ручную птицу на привязи. Как видите, я не преувеличил, — весь мир для влюблённых подчинён навязчивой идее.

Заканчивается эта история печально, как и у Овидия, но львица в итальянской новелле не пробегает: Пирам и Фисба расстаются с жизнью по недоразумению, причиной которого являются они сами. Родители хотят выдать Фисбу замуж за богатого горожанина; её духовник советует ей притвориться мёртвой, выпив особое снадобье. Она это немедленно делает, даже не подумав предупредить Пирама о своём хитроумном плане.

Пирам находит Фисбу бездыханной. Вы полагаете, что он пытается привести её в чувство, вызвать лекаря, расспросить, по крайней мере, её духовника? Плохо вы знаете итальянцев! Он тут же выпивает яд и умирает, — конечно же, успев произнести монолог перед смертью. Как только он умер, Фисба очнулась, — исключительно для того, чтобы тут же заколоть себя кинжалом; понятно, что с глубокой раной в груди и она произносит монолог перед тем, как умереть. Затем являются родители Пирама и Фисбы, приходит духовник, и все они вместе, над телами погибших влюблённых, также произносят речи, — нельзя же упустить такой повод!

Всё, повесть окончена! И что это, по-вашему, трагедия или комедия?

— Боюсь, что ваш пересказ отличается некоторой вольностью, — сказала Мария. — Странно, что вы рассказали о любви в подобном тоне, который больше подошёл бы сэру Эмиасу, чем вам.

— Я подтрунивал над тем, как она показана в итальянской новелле, — возразил Кристофер. — Согласитесь, мадам, что описание любви и сама любовь — несколько разные вещи. Одно может быть сильнее другого, и грустно, если проигравшей оказывается любовь.

— Ваш язык хорошо подвешен, — Мария произнесла это так, что нельзя было понять, одобряет она или осуждает Кристофера. — Вы будете иметь успех у женщин: мы от Евы падки на льстивые речи.

— Перед этим тараном не устоит ни одна женская крепость, — флегматично заметил сэр Эмиас.

— Вы преувеличиваете мои скромные способности, господа, — рассмеялся Кристофер. — Я болтаю, что в голову придёт, и пересказываю чужие слова. Считайте, что в этой комнате сидит попугай и трещит без разбору обо всём подряд.

Бесс улыбнулась во второй раз и бросила быстрый взгляд на Кристофера.

— Наконец-то ваши очаровательные глазки посмотрели на меня, — шепнул он ей на ухо, щекотно и горячо. — Они намного красивее, чем я думал.

Бесс покраснела, но видно было, что ей приятно.

— Малышка готова сдаться, — пробормотал про себя сэр Эмиас. — Дело пошло на лад...

Часть 3. Придворный театр

При короле Генрихе театральные постановки показывали сначала в гостиницах с большими дворами, а потом для театра был отведен пустырь на берегу реки. Его расчистили от мусора и огородили высоким забором, к внутренней стороне которого пристроили крытые ложи для знатных господ; народу же предоставили право стоять перед сценой, на площадке без крыши. Сама сцена также не имела крыши, лишь в дальнем углу ее был небольшой сарайчик, в котором актёры переодевались и ждали своего выхода.

При Елизавете театр существенно изменился; у королевы была своя придворная труппа, — вместо пришлых и случайных актёров, которые играли раньше. Театр стал похож на дом, здесь появились некоторые удобства и красота. Для избранных зрителей были выстроены полукругом две галереи, за которыми находились комнаты, где можно было отдохнуть, поесть и выпить во время длинного спектакля.

На сцене возвели деревянное здание с башней, называвшейся "костюмерным домом". Внутри этого здания одевались и гримировались актёры, хранились костюмы и бутафория. Особая комнатушка была отведена очень важному человеку в театре — "хранителю книг", который держал у себя рукопись пьесы, отмечая в ней сделанные по ходу спектакля изменения и сокращения, — ибо актёры с авторским текстом обращались вольно, полагая его своей полной собственностью, — а также следил за своевременными входами и выходами исполнителей.

Из "костюмерного дома" на сцену вели две двери, между которыми был сооружён прикрытый занавесом альков. Он мог изображать спальню, склеп, темницу, каюту корабля или другие помещения, требующиеся для пьесы. Над альковом находился балкон с таким же богатым предназначением, — а чтобы публика не путалась в смысле декораций, актёры сообщали, что каждая из них представляет собой в данную минуту: например, "вот вершина нависшей над морем скалы, где ждут меня с известием роковым", — говорил артист, взбираясь на балкон, или "вот я нашёл темницу, где томится моя любовь и слёзы изливает от тоски", — возвещал он, стоя перед альковом.

Передняя часть сцены вклинивалась почти на треть в партер, который по-прежнему оставался стоячим и был местом для простой публики. На передней площадке проходили главные действия спектакля; ей же пользовались для показа чрезвычайно популярного фехтования, без которого обходилась редкая постановка, — и тут же выступали клоуны, жонглеры и акробаты, развлекавшие публику между актами пьесы и порой пользующиеся большим успехом, чем собственно актёры.

Приезд в театр королевы был большим событием; зрители вставали и кланялись ей, а актёры выходили на сцену и спрашивали разрешение начать спектакль. Елизавета разрешала, и лучший из артистов произносил благодарственный монолог в её честь; королева сидела в своей ложе и милостиво улыбалась. Зная, что все взоры притянуты к ней, Елизавета одевалась в театр так, чтобы её наряд соответствовал текущей политической обстановке: после разрыва отношений с Испанией, королева выезжала в свет в ярких праздничных платьях, которые напрочь исключали мрачные мысли и предчувствия, — такое же платье было надето на ней и сейчас. Лицо Елизаветы было спокойным и даже несколько беспечным; она непринуждённо беседовала с молодым джентльменом, сэром Робертом. Он занял место возле королевы, что, конечно, не осталось незамеченным публикой.

— ...Да, все мы играем, даже наедине с самими собой, — назидательно говорила Елизавета. — Высший Творец пишет для нас трагедии и комедии, и распределяет в них роли, но Он не даёт прочитать пьесу, в которой играем именно мы, — поэтому нам приходится импровизировать и угадывать, что будет дальше. У одних это получается хорошо, их провожают аплодисментами; другие кое-как справляются со своей ролью, после окончания спектакля их быстро забывают; третьи играют так плохо, что им свистят вослед.

— В таком случае, вы — великая актриса, мадам. Вас встречают овациями, — сказал Роберт. — Политика вашего величества вызывает всеобщее одобрение.

— Верьте расставаниям, а не встречам, они искреннее, — возразила Елизавета. — О вас будут судить по тому, как с вами расстались, а не как встретили.

— Я это запомню, мадам — поклонился Роберт, но не мог скрыть некоторого раздражения.

— Хорошо, однако давайте смотреть представление, оно уже начинается...

Спектакль был на тему дня; вообще-то речь шла о немецком учёном докторе, который продал душу дьяволу за наслаждения, но скрытом мотивом постановки явилась борьба с ненасытным испанским королём и поддерживающей его папской церковью. Вначале Хор разъяснил зрителям, кто таков главный герой пьесы:

Родился он в немецком городке

В семье совсем простой;

Став юношей, поехал в Виттенберг,

Где с помощью родных учиться стал.

Познал он вскоре тайны богословья,

Всю глубину схоластики постиг,

И был он званьем доктора почтен.

Его гордыни крылья восковые,

Учёностью такою напитавшись,

Переросли и самого его.

Безмерно пресыщенный он

Проклятому предался чернокнижью...

Таков тот муж, который здесь пред вами

Сидит один в своей учёной келье.

При слове "келья" Хор дружно показал на альков на сцене, чей занавес немедленно поднялся и публика увидела немецкого учёного мужа, который с неимоверной гордыней восседал на стуле и посматривал свысока в зал, то и дело вздёргивая голову. Затем немец начал творить магические заклинания, при вспышках молнии и грохоте грома, сопровождаемыми клубами едкого серного дыма. Всё это было результатом искусной работы за сценой — с порохом, жестяными листами и серой — но публика замерла от страха; "Господи Иисусе!" — послышался чей-то отчаянный возглас. Страх ещё более увеличился, когда на подмостки выскочили, завывая и дико вопя, мерзкие демоны. В партере кому-то сделалось дурно и даже в галереях послышались нервные смешки.

В самый драматический момент из адской бездны явился Мефистофель; он был одёт во всё чёрное, густо вымазан сажей, а вокруг глаз ему нанесли фосфорическую краску, издающую мертвенный свет. Люди в ужасе отшатнулись от сцены и готовы были броситься из театра вон, если бы на подиум не выскочил шут, который, кривляясь, смеясь и отпуская забавные замечания насчёт немцев и чертей, смягчил впечатление от адского кошмара.

Далее спектакль шёл без осложнений. Доктор выдумывал всё новые развлечения для себя и охотно поддавался искушениям Мефистофеля, не внимая скорбным увещеваниям светлого ангела и слушая ангела тёмного, — при этом светлый ангел был одет в цвета Елизаветы, а тёмный — в цвета испанского короля Филиппа. Попав в Рим, доктор невидимым образом присутствовал при папском дворе, где воочию узрел семь смертных грехов: Гордыню, Алчность, Гнев, Зависть, Чревоугодие, Леность и Сластолюбие. Шут, вновь выскочивший на сцену, и здесь не преминул отпустить свои замечания.

Одержимый гордыней, учёный, но неразумный немец уже мечтал, подобно испанцам, о мировом господстве:

Наш опыт, эти книги

Молиться нам заставят все народы!

Как дикари индейские испанцам,

Так будут нам покорствовать все силы.

Огромные тяжёлые суда

Пригонят из Венеции нам духи,

Возьмут руно в Америке златое,

Что каждый год доныне притекало

В сокровищницу старого Филиппа.

Однако время, отпущенное доктору нечистой силой, закончилось; из адских глубин поднялся Люцифер, ещё раз заставив публику содрогнуться от ужаса, и забрал грешную душу немца.

В заключение на сцене опять появился Хор и пропел назидательные стихи:

Обломана жестоко эта ветвь.

Которая расти могла б так пышно.

Сожжён побег лавровый Аполлона,

Что некогда в сём муже мудром цвёл.

Его конец ужасный

Пускай вас всех заставит убедиться,

Как смелый ум бывает побеждён,

Когда небес преступит он закон.

Зрители захлопали в ладоши, но смотрели при этом не в сторону актёров, вышедших на поклон, а на Елизавету. Она поднялась со своего места и приветствовала их; театр взорвался от бурных криков радости и неистовых рукоплесканий.