| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
-Кто поёт? Что за песня там звучит? — прислушивались дружинники.
-Уж не ли разбойничья? Не "Чёрна гора" ли?
-Разбойничья, — сердито проворчал Егор, и вдруг он закрыл рукой лицо.
Мне не часто приходилось видеть плачущего мужчину...
Всю дорогу к лагерю, Сивонос молчал. Он сам нёс своего погибшего товарища, не подпуская к нему никого.
Потом, у воеводы, он заявил, что эта гибель на его совести.
-В бою бывает всякое, — пространно ответил Залесский.
Было не понятно, то ли он обеливает Егора, то ли просто сочувствует.
Взгляд его серых глаз вдруг упёрся в меня.
-А ты, парень, не промах. Троих уложил... Сам... Может, Избор, и не преувеличивал, когда писал о твоих подвигах... Ладно, завтра на рассвете начинаем штурм. Ты по-прежнему желаешь идти с гренадерами в первых рядах?
Я замялся. Слово "желаешь" вызвало массу неприятных мыслей.
-Можно и так сказать, — сухо отчеканил я.
-Приказ... понимаю, понимаю... Хотел бы, чтобы мы расстались без зла друг на друга. Я утром погорячился. Такое у меня бывает... Да ещё этот Северский... Эх! Ладно, вот моя рука.
С этими словами воевода встал и подошёл ко мне, протягивая свою сухую жилистую руку. Егор странно посмотрел на эту сцену и вдруг вышел вон.
Я, чуть замешкавшись, пожал ладонь воеводы.
-Честно и грозно! — громко сказал он.
-Пока ночь не закроет наши глаза, — закончил я старый девиз.
-Да... пока не закроет,— воевода расфокусировал взгляд, окунаясь в свои воспоминания...
Я сидел у костра. Не хотелось идти в шатёр, где, наверняка, Николя ди Вевр уже приготовил прекрасный ужин. Но мне всё равно не хотелось.
Издалека, прорвав порывы ветра, донеслось уже чётче:
...не пахана,
Ой, не пахана!
Кровью омы-ы-та-а-а!
Дымом пови-и-ита!
Да трупами сея-а-на
Ветрами овея-а-на.
Кровью омы-ы-ыта,
Огнём-пеплом покры-ы-ыта!
И снова слова растаяли в воздухе. Тут негромко затянул Егор.
Он поднял на меня взгляд и посмотрел с каким-то вызовом в глазах. Его могучий бас сильно отличался от звонкого голоса из Орешка, но песни совсем не портил. Пел с какой-то злобой, словно изнутри него кто-то другой рвался наружу.
Я не сразу понял причину такого странного взгляда. Егор выпрямил спину, развернул грудь и смелее затянул дальше:
Ой, в полечке-по-о-ле
По вражьей, по во-о-ле
Два друга уб-и-ито.
Названных брата да вби-и-ито!
На братице стар-ршем
Рубаха бога-а-ата.
А да на млад-дшем
Три старых запла-аты!
Ни красного шнуро-очка.
А лишь вран у ра-аны
На старой сидит соро-очке.
Живу кровь хлеба-ает...
Егор запнулся, и было замолчал, но откуда-то слева подхватили ещё двое:
Чёрные ве-э-тры
Да чёрные ту-у-чи
На склоне Пау-учьем,
Ой, да на Пау-учьем!
Долго ль ли бу-удем
Мы други страдать ли?
Долго ль ли бу-удем
Терпеть? Такова судьба-а ли?
И вот вдоль костров понеслось:
А у братца да стар-ршого
Будет высока моги-ила.
У малого, да у втор-рого
Лишь земля не ми-ила.
Далече моги-ила!
Далеко, что ска-ажешь!
Но сироты детки
Не увидят да-аже!
Не узнают они, эх-х
Где лежат отцы-ы их.
Потому как нас вже-е
Травы густы скры-ыли.
Егор снова закрыл глаза рукой, а из Орешка донеслось:
Там земля не пахана,
Ой, не пахана!..
Все ребята у костра молчали. Лица их посерьёзнели. Уже никто не подшучивал, не подтрунивал друг над другом. Завтра день обещал быть трудным. И ужасным.
Я прилёг на спину и чуть прикрыл глаза. Мне показалось, что лишь на секунду.
И снова откуда-то выплыло странное воспоминание, словно картина из далёкого-далёкого полузабытого прошлого: пылающий корабль, чьё-то тело, пронзенное стрелами насквозь...
Это моё тело.
Капли дождя падали на лицо. Во рту был солоноватый привкус.
Кто-то наклонился надо мной и прошипел, будто змея:
-Ж-живо-ой! Тяните его на кора-абль. Ж-живо-о. Мож-жет, ещ-щё успе-ем.
Я ничего не видел. Дождь заливал глаза, да ко всему ещё они сами закрывались от огромной усталости...
Ночь... прохлада... высокие колоны... под ними сотни свечей... пахнет миррой и ладаном... рядом кто-то стоит... и ещё кто-то... их много... они молчат... стоят и смотрят... словно не живые...
Мертвецы... Искры погибших... как их тут много... орки... гибберлинги... даже эльфы... все стоят и смотрят в темноту бесконечной залы...
Свечи тихо потрескивают... кто-то идёт... я вижу лишь размытое белёсое пятно... он ближе... ещё ближе... шаркают старческие ноги... покашлял чуть-чуть...
Это гоблин...
-Ещё один, — недовольно проворчал он. — Как звать-то? Молчишь? Все поначалу молчат. Вон их сколько... Стоят, как статуи...
Его смешок эхом унёсся в темноту.
-Пошли, буду тебя записывать... Как там, говоришь, зовут? Сверр?..
-Бор! — кто-то тронул моё плечо.
Я подскочил, как ужаленный.
Рядом стоял Бернар.
-Ты чего здесь. Ночь уже, — говорил эльф.
Я огляделся: затухший костёр, где-нигде видны полусонные стражники, луна вышла из-за ночных облаков, заливая мир серебром.
-Где я? — мой вопрос так удивил Бернара, что тот даже отпрянул назад. — Где они?
-Кто?
Я молчал, оглядываясь по сторонам.
-Пойдём в шатёр, — позвал эльф.
Разум медленно возвращался в этот мир.
-Послушай, Бернар, — глухим голосом спросил я, — ты сам-то веришь в перерождение и возвращение...
-Что — эльф крайне удивился, но чуть оправившись ответил: — Ну, я же служитель Церкви Света!
-А ты сам хоть раз видел возвратившихся оттуда? — спросил я, вытирая вспотевший лоб.
Несмотря на холод, мне было очень жарко и даже душно.
Эльф молчал. Он изучающе смотрел на меня, а потом нехотя ответил:
-Однажды... однажды я видел такого...
-И как он?
-Он был... был... очень странным...
Эльф прищурился и замолчал.
-Почему мы боимся умереть, если верим в бессмертную Искру? Верим в наше перерождение?
Эльф смотрел на меня и не произносил ни слова.
-Мне привиделось чистилище, — сказал я. — Страшное... неприятное... Наверное из-за того, что там нет никого, кого бы я знал. Ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестёр...
-А они вообще у тебя есть?
-Почему ты так спросил?
-Ты ведь, Бор, никогда, даже вскользь, не упоминал о них.
-Возможно... возможно...
-Негоже тебе сегодня быть одному, — вдруг заявил Бернар, приближаясь.
-Почему? — чуть откашлявшись, спросил я.
-Не знаю, — вдруг пожал плечами эльф. — Не знаю... Но, чувствую, что негоже... Сегодня, говорят солдаты, на Гадючьем плато видели единорога...
К чему он это сказал?
Бернар задумчиво вздохнул и снова повторил:
-Единорога... Белого, как луна... как серебро... Мне кажется, что он кого-то искал... или ждал... Понимаешь?
-Нет, — честно ответил я.
Эльф посмотрел куда-то вдаль в сторону Гадючьего плато.
-Единороги приходят, чтобы отвести Искру в чистилище... Или вернуть её назад... А тут белоснежный... Зелёная молодёжь хотела на него поохотиться. Слава Тенсесу, им этого не дали. А то случился бы непоправимый грех...
Бернар был странно взволнован. Я последний раз его таким видел на том безымянном острове у джунского Светоча. Эльф тогда тоже что-то несуразное бормотал.
-То был единорог, принадлежавший Мишель ди...
-Единороги никогда и никому не принадлежат! — резко ответил Бернар. — Они сами находят себе... себе... тех, кто им...
Тут эльф совсем растерялся и испугано посмотрел на меня.
-Бернар? — осторожно позвал я его.
-Что? — эльф медленно "вернулся" в это мир.
-Что с тобой?
Бернар ставился на меня, а потом пробормотал:
-Святой Арг... серебряный... Вот что, Бор, пошли-ка, друг. Негоже сегодня быть одному... негоже...
И мы не спеша пошли прочь...
13
...Какой длинный день... Бесконечный день...
Это серое пасмурное утро началось всеобщей побудкой. Мне удалось чуть поспать, хотя, признаюсь честно, мысли о предстоящем сражении не покидали голову.
Собирался я неспешно, тщательно подготавливаясь к рукопашной. Люди вокруг были также серьёзны и немногословны.
Напутственных слов не было. Отряд, в составе которого был я, заступил к ограде и затаился в ожидании.
Перед этим я тепло попрощался с Бернаром. Он освятил меня знамением и прошептал молитву. Снова мимоходом пробормотал про единорога, косясь на руну Арга в моем акетоне.
-Береги себя, — хрипло проговорил он, удаляясь в стан.
Заглянул Первосвет. Он шёл во второй "волне", потому пока ещё не очень торопился облачаться в броню.
-Давай, брат! — сжал он меня в своих медвежьих объятиях. — Я вызывался идти с гренадерами, но меня, почему-то, не пускают.
-Я попросил, — признался ему.
-Ну... ну...
-Так, брат, надо.
Я кивнул ему на прощагье и ушёл на передовую.
Внутри живота что-то сжималось от волнения. Мне ещё ни разу не приходилось участвовать в подобном бою. То ли дело мои предыдущие сражения и драки, а тут "свалка".
Лошади уже подтянули катапульты, а вскоре подъехали телеги с огромными огненными зарядами — бомбами, да кучей каменных глыб — ядрами.
В небе закружились сначала несколько, а потом целая стая черных ворон. Их мерзкое карканье и без того омрачало душу.
-Вот суки! Прямо чувствуют! — злобно выругался седой дружинник.
-Серьёзно чувствуют? — удивлённо привстал кто-то из молодых.
-Куда серьёзней! Чувствуют смертушку за сто вёрст.
-Заряжай! Поджигай! — дал команду длинный гладкобритый сотник.
И через минуту вся первая партия зарядов запылала ярким огнём. Накануне вечером в лагере я слышал, как рассказывали, что к этим зарядам приложили руку эльфы-маги.
-Начали! — гаркнул сотник и в воздух взметнулся с десяток огненных шаров.
Один из них врезался в крышу центральной сторожевой башни, отчего её верхушка расцвела снопом ярких искр.
Сонную тишину утра разорвали крики дозорных, пылающие, словно факелы на верхушке разрушенной башни. Они в ужасе прыгали вниз, но, ни один из них так и не поднялся с земли.
Вместе с катапультами со Святой Земли прибыл и отборный Красный полк. То были бравые ребята, не раз участвовавшие в боевых действиях и зарекомендовавшие себя отличными бомбардирами.
Основной удар был направлен на ворота. По замыслу Залесского необходимо было создать довольно широкий проход, чтобы авангарду удалось ворваться в крепость и укрепится у стен, пока не подойдут основные войска.
Штурмовые отряды укомплектовывали из расчета пятьдесят на пятьдесят: половину составляли ветераны-гренадеры, а вторую часть — новобранцы из числа добровольцев.
Пока шёл обстрел крепости, гренадеры совершали свой ритуал, глядя на который моё сердце вдруг сжалось и заныло. С обратной стороны передвижных деревянных стен на кожаных тесёмках повисли сотни плоских медных монет с просверленными насквозь дырочками. На эти монетки ратники наносили свои имена. А командиры отрядов по окончании боя собирали те, хозяева которых не вернулись с поля боя. Монеты складывались в полковой сундук, а потом отправлялись семьям погибших с причитающимся жалованием. На днях я видел один такой, и мысль о том, что внутри лежит своеобразная память о ратниках, убитых в бою, неприятно резала душу.
Гренадеры по заведенной традиции прощались, поддерживая друг друга своим девизом:
-Честно и грозно, пока ночь не закроет наши глаза!
Я стоял чуть в сторонке и наблюдал как здоровые крепкие парни... да что там парни — мужики с длинными заплетёнными в косицы бородами, крепко обнимались и хлопали мозолистыми ладонями товарищей по спинам. Глядя на ветеранов, тоже самое делали и молодые дружинники.
Слушать рассказы о подобном ритуале и видеть его своими глазами — совершенно разные вещи.
-И цена нам — один медный грош! — грустно улыбались гренадеры своей старой, как мир, шутке.
Они продолжали развешивать на тесёмках монетки и начинали, молча, молится Тенсесу. По рядам быстро прошлись капелланы, освящавшие солдат перед битвой.
-Чего спим? Передвигай стену! — прозвучал приказ и мы стали толкать огромные бревенчатые щиты в сторону Орешка.
Колеса противно заскрипели, и деревянные сооружения сдвинулись с места.
Следующими залпами сторожевую башню полностью разрушили. И, едва обстрел чуть затих, как тут же со стен крепости понеслась темная туча стрел.
Видно, поняв, что катапульты долбят только ворота, мятежники выступили наверх и стали обстреливать авангард. Поначалу стрелы вообще не долетали до нас. Но вот огонь стал более точным и прицельным, и мы понесли первые, хотя и небольшие, потери.
Катапульты рассредоточились и несколько из них принялись вовсю обрабатывать стены. С десяток выстрелов, и мятежники отступили вниз.
Катапульты почти час бомбили ворота. Мы приблизились на довольно близкое расстояние, всё ещё ожидая команды к атаке.
Злые и серые от дыма лица, сосредоточенный взгляд — все были наготове. Но даже ветераны не выдерживали напряжения и блевали на пожухлую траву. А что до новобранцев, так большинство из них сейчас кучковалось друг подле друга, растерянно взирая на окружающих.
Я присел у колеса и постарался отдышаться. От волнения к горлу тоже подкатывал ком, и ещё хотелось пойти помочиться.
-Сигнал! — гаркнул кто-то из центра. — Готовимся к штурму!
И по рядам понеслось: "Приготовиться!"
Я встал и вытянул сакс и фальшион. Кое-кто из солдат примерял щиты, но мне было ясно, что те только будут задерживать бег. А в атаке сейчас было главным успеть добежать до пролома, пока лучники на стенах не начнут стрелять.
-Приготовится к рукопашной. И совет: будьте словно блохи! Скакать, не останавливаться! Вперёд!
-Честно и грозно! — пронеслось по рядам.
Мы бросились бежать. Делали это молча, без победоносных выкриков. С десяток-другой саженей преодолели без проблем, и тут мятежники оклемались, и на нас посыпался град стрел.
Лучникам не надо было и целиться. Они просто слали на нас смертоносный дождь.
-Рассредоточитесь, дураки! — крикнул кто-то справа от меня.
Я не оглядывался, бежал вперёд и вилял словно заяц. То тут, то там слышались крики и стоны раненных.
У ворот уже ждали ощетинившиеся копьями мятежники. За плотным слоем щитов трудно было разглядеть их лица, и от того становилось ещё страшнее.
И тут передний строй мятежников дрогнул и чуть попятился. Я понял, что случилось: вид, молча бегущих вперёд ратников, их рассвирепевшие лица очень пугали защитников Орешка. Перед ними был безжалостный враг, который не оставит никого в живых.
Первый строй были заведомыми покойниками. Тоже относилось и к нашей стороне.
Впереди уже закипел бой. Нас всё прибывало и у разбитых ворот началось столпотворение.
Дзынь! Бум! Чей-то вскрик. Ещё один. Снова удар. Сноп искр от скрестившихся клинков. На лицо брызнуло что-то горячее.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
