И все-таки — это было прекрасно. Мы запустили самолетик еще трижды, каждый раз зачарованно любуясь его полетом, а потом, когда солнце уже скрылось, устроились на какой-то помятой железной бочке и стали жевать бутерброды, глядя на последние отсветы заката.
— Красота, — заметила Хиля с набитым ртом.
— Здорово было, — согласился я.
— Хочешь, завтра опять пойдем?..
Но назавтра я тяжело заболел, и врач, которого вызвал на дом "папа", запретил мне даже вставать с постели. Мама осталась дома со мной. Я видел, что ей хочется поговорить о девочке, но она не знает, с чего начать. Хиля во время вечернего "чая" (который оказался на самом деле роскошным ужином) вела себя скромно, улыбчиво, хвалила все, чем ее угощали, и, кажется, родителям понравилась.
— А что, этот самолет правда сам летает? — мама, наконец, придумала, что сказать. — Без веревочки?
— У него настоящий бензиновый мотор, — я лежал, утонув в подушке и глядя сквозь слабое марево высокой температуры.
— Как интересно, — мама села на край кровати и положила руку мне на лоб. — Эльза замечательная девочка.
— Угу.
— Постарше тебя немного, но это даже хорошо... Она тебе нравится?
— Не знаю. Нравится... А почему ты спрашиваешь?
— Да так, — мама засмеялась.
Может быть, уже тогда и она, и "папа" знали, что Хиля станет моей женой. Именно знали, а не предполагали. А вот откуда — понятия не имею...
Мы действительно поженились, тут родители не ошиблись, но вот обстоятельства, из-за которых это произошло, могли быть и более светлыми...
* * *
Гардеробщица, плосколицая тетка в черном рабочем халате, положила на стойку мое пальто и сверток и сразу ушла куда-то в заросли вешалок, а я остался, мучительно раздумывая.
— Извините, а где здесь туалет?.. — спасительная мысль еще не пришла, но надо же было что-то делать.
— По коридору вторая дверь, — донеслось из зарослей.
Я двинулся в коридор, неся охапкой вещи, и сразу увидел приоткрытую дверь с черной человеческой фигуркой на табличке. Огляделся и вошел в просторное кафельное помещение с длинным зеркалом по стене и таким же длинным рядом белых, чисто вымытых раковин. За ними до самого окна тянулись светло-серые кабинки, а под окном, чуть нарушая геометрический порядок, стояла на табуретке грязная фарфоровая пепельница с изображением танцующего гуся. Кроме меня, в туалете никого не оказалось.
Я осмотрелся, ясно понимая, что времени почти нет. Можно бросить куртку прямо здесь, но жалко. К тому же, мне нужен сверток — любой. Вряд ли Полина помнит, как именно он выглядел. Главное, чтобы был.
Слева от двери, у раковин, прилепился к стене маленький шкафчик, на приоткрытой дверце которого висело забытое кем-то грязноватое вафельное полотенце. Я подошел, осторожно заглянул внутрь и увидел с невольным облегчением то, что искал — старое, здорово засаленное армейское одеяло с двумя белыми полосками по краю. Оно было воткнуто безобразным комком в самую нижнюю секцию шкафа, а сверху горой лежали тряпки, резиновые перчатки, щетки, надорванные пакеты с хлоркой, связки пожелтевших газет, бумажные мешки для мусора и прочая дребедень. Это было хозяйство уборщицы, и нормальному сотруднику или посетителю вряд ли могло прийти в голову заглянуть сюда даже из любопытства. Зачем тут одеяло, я тоже понял: уборщица, видно, пожилая и подстилает его, когда нужно становиться коленями на холодный кафельный пол. Что ж, один день она, пожалуй, обойдется. Может, и вообще не заметит или спишет на свою рассеянность...
Еще раз оглядевшись и прислушавшись, не идет ли кто-нибудь по коридору, я вытащил одеяло, ощутимо воняющее сыростью, выгреб с нижней полки какую-то ветошь и затолкал свой сверток в самые недра шкафчика. Потом завалил его тряпками, как листьями, и переставил сверху для верности какие-то банки. Может быть, уборщиц две, и одна подумает на вторую... Руки мои сами, без участия мозга, скатали одеяло, разодрали плотный коричневый пакет для мусора, соорудили сверток и перетянули его случайно найденным обрывком сырого шпагата, связанным из нескольких кусков разной длины. Я удовлетворенно выпрямился, чтобы полюбоваться. А что, даже похоже. Бумага почти как в магазине, только более толстая. Если не присматриваться, то и не отличишь.
Через минуту я уже вышел из Управления, чувствуя на душе странную поющую свободу, словно только что мне отменили смертный приговор.
Полина и Трубин разговаривали в нескольких шагах от крыльца, и я заметил, что мой обворованный новый знакомый все норовит тронуть девушку то за плечо, то за руку, то поправить ей воротник полушубка, то чуть приобнять ее за спину. Глядя на его машинальные, но недвусмысленные движения, я вдруг почувствовал, как радостное, освобожденное состояние сменяется во мне каким-то другим, глухим и тревожным. Я не мог понять, что это, но внимание Трубина к Полине было мне неприятно.
— А вот и Эрик! — весело сказала девушка и сделала шаг в мою сторону, словно инстинктивно спасаясь от прикосновений. — Ну как, все в порядке?
— Да-да, — я торопливо подошел. На сверток она даже не взглянула, может быть, лишь отметив краем глаза, что он — при мне.
— А что вы вспомнили-то? — поинтересовался Трубин, увлекая нас от Управления прочь.
— Да мелочь. Шрам у него вроде бы был на лице, — на ходу придумал я и почти сразу вспомнил, у кого видел шрам: у человека в спецгородке. — Знаете, небольшой такой, около носа. Или мне показалось... А нос, по-моему широкий, даже приплюснутый немного...
— Ага, так вы все-таки разглядели его лицо! — Трубин торжествующе поднял брови. — Видите, стоило немного подумать — и все всплыло. Вы сказали дознавателю?
— Н...нет. Я не уверен. До утра подумаю, может, что-то еще вспомнится...
Он покачал головой:
— Смотрите. Память — такая вещь, что сегодня помнишь, а завтра — как ветром сдуло. Шрам, вы говорите?.. около носа?.. А он был молодой, старый?
— Средних лет, — я чувствовал, что начинаю увлекаться, но остановиться не мог. — Наверное, за пятьдесят.
— Вы сказали — широкий нос... А рост?
— Не знаю. Он мне показался высоким, но точнее... — я развел руками.
— Очень интересно! — заявил Трубин, и лицо его сделалось странно озадаченным. — Очень! Я знаю одного человека с таким шрамом, но не мог же он... хотя, а почему нет?
— Что, серьезно? — удивилась Полина.
— Да, вполне серьезно, и нос у него тоже широкий... приплюснутый... Эрик, а скажите, он ничего вам не крикнул, когда вы его схватили? Голос у него какой?
— Да, крикнул — "Отстань!", — я кивнул, с каким-то холодком внутри понимая, что делаю все это напрасно, и пора остановиться. — Голос... Резкий такой, как воронье карканье.
— Ну, точно! — вскрикнул Трубин, хлопнув себя по бокам. — Нет, надо же!.. То есть, он, может быть, просто выследил меня... я тогда задумался, смотрел себе под ноги, а он мог идти следом...
— Да вы о ком? — девушка, наблюдая за его лицом, нахмурилась.
Я молчал. Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь, и первое пришедшее на ум объяснение моей задержки вытянуло за собой целую легенду, лживую от начала до конца. Правдиво тут только описание внешности, остальное — полная чушь, но я осознавал, что повернуть все вспять уже не получится.
— Надо же... — повторил Трубин, качая головой. — А на вид — вполне приличный человек, рабочий, два трудовых значка имеет и специальный паек... Чего ему не хватало-то?
— Кому? — совсем тихо переспросила Полина.
— Наш сотрудник. Я поверить не могу... в глаз, шилом, живому человеку... — вид у Трубина был по-настоящему расстроенный. — Даже не знаю, что теперь делать.., — он машинально шагнул к подъезду Управления и остановился. — Нет, не сейчас. Лучше утром, как решили. В голове не укладывается... Может, пойти и поговорить с ним? Хотя так можно все испортить, не надо мне в это лезть... Вы, Эрик, как думаете, вернуться к дознавателю?
Легенда, которую я придумал, существовала теперь как бы сама по себе, и я пожал плечами:
— Не знаю. Я во всем этом не уверен, мог и обознаться в темноте.
— Но вы ведь узнаете его, если увидите? — подала голос девушка.
— Да, точно! — обрадовался Трубин. — Вы поймите, дело не в куртке, не в вещи, а — в принципе! Если человек, которого я хорошо знаю, на самом деле преступник, мой долг — забыть о своем хорошем отношении и сообщить дознавателю! Хотя бы ради того, чтобы он еще кому-то не выколол глаз.
— Может, все-таки подождем? — я еще цеплялся за нитку, но он уже убедил сам себя, и все было бесполезно:
— Нет, нет, надо! Обязательно надо вернуться! За ночь он может успеть скрыться... пойдемте, пойдемте!
Внутри у меня все ныло от мерзких предчувствий, но я послушно дал взять себя под руку и потащить обратно к высоким дверям.
* * *
Детство наше — мое и Хили, а может быть, общее — протекало плавно и спокойно, без потрясений, свойственных любому детству. Не помню, чтобы я с кем-нибудь дрался или у меня что-то отнимали. Не было случая, чтобы родители обошлись со мной несправедливо. Не случалось дома и скандалов, разве что иногда мама, недовольная "папой" или мной, закрывалась в маленькой комнате без окон и подолгу сидела там в тишине, листая книгу или просто уткнувшись лицом в сложенные ладони — но она не плакала, ни разу: подглядывая в щелку неплотно закрытой двери, я не видел ее слез. Может быть, она вообще разучилась плакать за долгие размеренные годы с моим "отцом", никогда не повышающим при ней голоса. Или же для того, чтобы отвести душу, она выбирала время, когда меня нет дома — не знаю.
Болеть с возрастом я стал реже, и все свободное время мы проводили с Хилей вдвоем, не нуждаясь больше ни в чьем обществе. Мы бродили по городу, сидели на скамейках в чужих дворах или часами гоняли мяч на черном пустыре, с одной стороны ограниченном гаражами, а с другой — далеким забором из потемневших бетонных плит, за которым дымил неизменный "крематорий". За гаражами, блекло-желтый, шестиэтажный, стоял наш дом, и моя мать, выглядывая в окно на шестом, самом верхнем этаже, видела нас. Иногда, бросив взгляд в ту сторону, я замечал, как она торопливо отпускает штору и отходит от окна, словно ее застали за неприличным занятием. Наверное, меня это немного раздражало, во всяком случае, однажды я предложил Хиле найти другое место для игр. Она немедленно потащила меня за руку к гаражам, точнее, к спрятанному между ними проходу, и сказала, задыхаясь от быстрой ходьбы, что знает отличную площадку, где нет никого взрослых. Это оказался квадратный дворик на задах старого городского морга, тихое, всеми заброшенное место, будто специально созданное для таких, как мы. Там, возле запертых навсегда ворот, стояла низкая скамейка на чугунных ножках, почти совсем утонувшая в кустах полыни, и на этой скамейке, болтая или швыряя мяч в облупившуюся стену, мы провели половину какого-то лета.
Нас в ту пору погода не останавливала, я помню много дней, когда на землю сеялся непрерывный дождь, а мы, в куртках и резиновых сапогах, все равно выходили и тащились куда-то, привычно взявшись за руки, как брат с сестрой. Хиля брала с собой бутерброды или печенье, и мы исчезали до темноты. Странно, но мир, в котором мы существовали, был — или казался — много реальнее, чем мир других людей, родителей, например. У нас были свои тайны ("Никому не говори, но я видела сумасшедшую старуху, которая разговаривает с деревьями!"), свои горести (мертвый маленький щенок, найденный нами поздней осенью на стадионе и там же со слезами похороненный), свои условности ("Называй меня только Хиля, пожалуйста, терпеть эту "Эльзу" не могу!") и странное подобие родственных отношений, позволяющее мне, если приспичивало "по-маленькому", не прятаться от Хили в кусты, а просто повернуться к ней спиной.
Никаких друзей у нас не было, никто третий не вторгался в наш маленький мирок. Иногда с нами заговаривали на улице другие дети, но, словно чувствуя нашу обособленность, ни один из них больше не появился рядом.
Тогда же мы попробовали и курить. Начала Хиля — почти все наши эксперименты проводились с ее подачи. Стащив у отца две сигареты, она с третьей или четвертой попытки подожгла одну из них и осторожно, глядя напряженными глазами на тлеющий огонек, втянула дым. Я стоял и ждал, что она закашляется или сморщится, но ни того, ни другого не случилось. Дым вышел обратно, Хиля сплюнула на землю и протянула сигарету мне:
— Теперь ты.
Я послушно затянулся. Гортань сразу обожгло, как кипятком, запершило, ударило в нос.
— Слабее, слабее надо! — Хиля засмеялась, наблюдая мои судороги. — По чуть-чуть!..
Вторая затяжка оказалась не лучше первой, и я, отплевавшись, швырнул окурок:
— Да ну, дрянь.
Хиля покачала головой:
— Зря выбросил. Я пробовала раньше — мне нравится. Ты как хочешь, а я курить буду. Что-то в этом есть.
Я пожал плечами. Мы стояли у задней стены нашего дома, и эта стена вдруг поплыла у меня перед глазами куда-то вверх, закачалась — точнее, закачался я, и меня стошнило прямо под ноги.
А Хиля курить действительно начала, хотя и редко, больше для вида. Я понимал, что главное для нее — выглядеть не хуже лощеных конторских девиц, стучащих высокими каблучками по мостовым и сидящих с тонкими сигаретами в бильярдном зале служебного клуба. Девицы эти мне никогда не нравились, и я предпочел бы, чтобы моя девушка (а ведь Хиля, как ни крути, считалась моей девушкой!) была другой, попроще, поестественнее, что ли. Но ее мои слабые протесты не останавливали: она проколола уши, выпросила у отца туфли с отвратительными железными набойками, сделала "взрослую" прическу и начала подпиливать и красить ногти — последнее обернулось для меня глубокими бороздами на щеке, когда Хиля, веселясь, сказала: "Мя-ау!" и по детской привычке полоснула меня по лицу кончиками пальцев. Все-таки она была еще ребенком, хотя и странным, наполовину вылезшим из детства, как молодая любопытная улитка из раковины.
Ей исполнилось уже лет шестнадцать или даже семнадцать, когда она стала, наконец, понемногу превращаться в девушку. Я наблюдал это превращение со странным чувством, словно на глазах у меня из сухой бледной куколки вылуплялась бабочка — так же болезненно, но неотвратимо.
Сам я взрослел плавно и незаметно. Сначала изменился голос, потом пробилась белесая щетина, и "папа" подарил мне бритву в красивом кожаном футляре. Не было ни прыщей, ни взрывов настроения, ни каких-то особенных снов, о которых я читал в книгах по физиологии переходного возраста. Просто в один прекрасный день я сам, без чьих-то объяснений понял, что происходит за запертой дверью родительской спальни, и это меня почти не удивило. Секс — одна из естественнейших вещей в жизни, и нет ничего особенного в том, что им занимаются твои отец и мать. Пугает только неизвестное, но теперь тайны не стало, и я больше не прислушивался и тем более — не подсматривал в замочную скважину по вечерам.
Мама, должно быть, боялась моего взросления и называла меня по-прежнему "мой маленький" и "моя прелесть", а вот "папа", наоборот, стал относиться ко мне, как к равному. Ну, или почти равному. Иногда я ловил на себе его цепкий, какой-то оценивающий взгляд, в котором смешивались дружеское расположение и неуловимый, повторяющийся вопрос.
