— Значит, у тебя все-таки бывает похмелье, — Голубкин перехватил ее поудобнее под руку и осторожно повел в здание, к лестнице. — Ладно, это поправимо. Сейчас посидишь, отдышишься... Я тут воды апельсиновой купил, а от нее стакан красится, представляешь? Огромное достижение нашей химической промышленности! У нас и желудки, выходит, оранжевыми будут.

Аля захихикала:

— Старосту угостите.

— Нет, Староста это не переварит. Что русскому хорошо, то немцу смерть.

— Но он же не немец!

— Все равно помрет. Да, кстати, прошу тебя: никогда не угощай его салом, он обижается. Даже не говори об этом и анекдотов не рассказывай. И не употребляй слов "горилка" и "нехай", они тоже табу.... У нас тут в полку весело, а потом еще веселее будет, когда Крюгер из отпуска вернется. Вот уж где будем хохотать!

— Фредди Крюгер? — удивилась Аля, бездумно наблюдая, как майор свободной рукой отпирает дверь кабинета.

— Может, и Фредди. Я такую пакость не смотрю, только так, понаслышке. Хотя кличку-то я придумал. Все клички на этой территории — мое творчество. Кроме "Голубя", ясное дело. Садись, отдыхай, несчастье. С чего тебе поплохело-то? От того, что бежала?

— От нервов, — Аля с сожалением позволила себя отпустить и села на свободный стул. Стакан перед ней наполнился ядовито-оранжевым лимонадом, и майор Голубкин, еще раз понюхав с сомнением горлышко пластиковой бутылки, тоже уселся.

— А вы не будете? — девушка стала пить, морщась от пузырьков газа, с силой бьющих в нос.

— Стакан только один. А кружки мы вчера не помыли.

— Так давайте, я помою.

— А ты дойдешь до умывальника-то? — Голубкин ласково потрепал ее по голове, нечаянно сбросив на пол кепку. — О, Господи, — кряхтя, он наклонился поднять, похлопал кепкой о ладонь, стряхивая пыль, достал платок, чтобы вытереть руки. — С тобой, я чувствую, беда будет. Попробую сформулировать свой вопрос максимально осторожно: у тебя в школе что было по рисованию?

— Трояк.

— Замечательно. То есть, Киса рисовать не умеет? Не смейся!..

— Да я и не смеюсь, — Аля забрала свою кепку, тщательно расправила ее и положила на стол. — Мне просто очень хотелось здесь служить, потому я и наврала.

— Ладно. Что наврала — так это я давно понял. Ничего, переживем... — майор глубоко задумался. — Ты мне друг?

— Конечно! — Аля даже засмеялась от нелепой мысли, что этот человек может сомневаться в столь простой истине.

— Тогда умой мордочку, причешись и слетай до метро, забери из ремонта мою магнитолу. Квитанцию и деньги я дам. А Инвалида Игорек из клуба дорисует. Он, конечно, не Киса, но кое-что может намалевать. Глаза у него только не очень получаются. Ты "Маппет-шоу" хоть раз смотрела?.. Там был один чудик, забыл, как зовут. Вот такие примерно и получаются у Игорька глаза. Круглые и в кучку.

— А Староста переживет? — Але стало до неприличия весело.

— Он сперва не заметит, а потом как-нибудь отмажемся. Скажем, что ты плохо себя чувствовала. Староста все равно сейчас в округ уезжает, так что нашего клубного живописца он на месте преступления не застукает. Главное, что Инвалид будет дорисован. Ты уже идти можешь? Или еще посидишь?

— Если магнитола пять минут потерпит, то посижу, — Аля допила приторную газировку и потянулась вытереть рукавом губы.

— На, на, — Голубкин достал носовой платок. — Мы ж не в джунглях.

— Вы, наверное, хороший отец? — она склонила голову набок, машинально облизываясь, потому что пачкать чистый платок рыжим химическим красителем не хотелось.

— Хороший, — кивнул майор. — Видишь, тебя удочерил за компанию. Теперь у меня трое, ты — старшая. Вон, подруга твоя идет со своим Рэмбо. У них что, любовь? Утром, я видел, он ее на мотоцикле привез.

— Может, и любовь, — Аля равнодушно пожала плечами, краем глаза наблюдая в окно за Таней, болтающей у санчасти с огромным Лешей-байкером, который сиял, как все майские розы мира.

— У всех нормальных людей любовь, — пожаловался Голубкин, — и только у меня одна работа.

— Разве? — удивленно повернулась Аля. — Но ведь... — глаза ее растерянно забегали, — но ведь у вас вроде семья есть. Это, конечно, не мое дело, извините. Но вы так сказали...

— Подрастешь — поймешь, дитя. Тебе еще рано о таких вещах задумываться, — Голубкин вдруг сморщился, словно у него что-то болело, и встал из-за стола. — Давай, беги за магнитолой. Только умойся сначала, а то выглядишь, как поросенок.

Оставшись один, он выдвинул ящик стола, достал лист бумаги и стал задумчиво рисовать, поглядывая в окно, за которым неожиданно заглохла поливалка, и человек пять или шесть тут же полезли под капот, пытаясь отыскать неисправность. Явился начальник автослужбы и стал всех подбадривать, собрались разморенные жарой зрители, даже командир полка выбрался из какой-то благодатной тени и активно включился в процесс.

А на листке под взмахами синей авторучки тем временем возникал, как на фотобумаге под действием химиката, простой символ — пробитое стрелой сердце. Майор Голубкин оторвал взгляд от окна, секунду хмурился, оценивая свое творчество, потом скомкал листок и сердито швырнул его в корзину.

— Тебе надо было здесь не сердце, а мозги нарисовать, — вслух пробормотал он. — Тогда было бы правильно. Бл-лин, Маппет-шоу...

* * *

— Как тебя угораздило? — Таня сосредоточенно накладывала швы на лоб маленького, состоящего почти из одних синих глаз мальчишки-повара. — Терпимо пока?

— Да вообще не больно, — мужественно ответил тот, стискивая зубы. — Так, противно. Ты не боись, штопай, шрамы мужчину украшают.

— Прости — они новокаин в шкафу заперли и разбежались! — Таня расстроенно вздохнула.

— Да ладно, ладно! Главное, чтоб аккуратно получилось.

— Уже почти все.

— Ты своему скажи, что его аппаратная может в Балакино стоять, — шипя от боли, сообщил поваренок. — Я ее вроде в тот раз видел на учениях, облезлая такая, на старую саранчу похожа. Водила-то на дембель ушел, а машина так в поле и торчит.

— Обязательно скажу.

— А твой что, правда — байкер?

— Угу, — Таня обрезала концы ниток, обработала швы перекисью водорода и наложила квадрат чистой марли. — Подержи... вот так... я сейчас пластырем прилеплю. Ты обо что так долбанулся?

— Да об стол разделочный! На полу вода, а я не посмотрел. Буду теперь девчонке своей рассказывать, что пострадал от руки вражеского лазутчика! — солдат засмеялся.

— Тебе освобождение бы надо, — Таня озабоченно рассматривала его травмированную голову с белой заплаткой над правой бровью. — Зайди через часик, может, кто-то из врачей появится.

— Их командир собрал, — объяснил парень, трогая повязку. — Я видел, в штаб почесали. Скоро же Крюгер выйдет, санчасть будет проверять.

— Крюгер? А это кто?

— Начальник штаба полка. Ты когда его увидишь, сразу поймешь, почему он Крюгер. Его даже командир боится. Страшный человек! Чума! Волосок найдет у тебя на халате — сразу до скелета сгрызет, только брызги лететь будут. Всю столовку на уши ставит каждый раз, проходу от него нет.

— Ну, прямо как моя мама... — пробормотала Таня и улыбнулась. — Ладно, иди. Извини, если что.

Мальчишка удалился, бодро насвистывая. На столике в углу зазвонил городской телефон. Таня с опаской подошла:

— Санчасть.

— Плетневу Татьяну будьте добры! — ударил ей в ухо резкий голос матери. — Она со вчерашнего дня у вас медсестрой работает.

— Ее нет, — придушенно пискнула Таня. — Все на совещании у командира.

— А во сколько кончится это совещание?

— Не могу знать, как только, так сразу.

— Тогда передайте ей, пожалуйста, что звонила ее мама и просила срочно перезвонить в больницу, она телефон знает.

— Хорошо, передам.

— Пожалуйста! — мать швырнула трубку, и девушка перевела дух.

Вот черт! Какой там Крюгер, когда родная мама начала осаду крепости! По сравнению с ней все Крюгеры планеты — не более чем сборище безобидных идиотов, не способных не то что сгрызть человека до скелета, а даже мало-мальски больно укусить. Они ведь не родные, и с ними не нужно делить одну жилплощадь, да еще малогабаритную со смежными комнатами. С девяти до шести — да, можно Крюгера бояться, но в шесть его власть над тобой кончается, и ты можешь, если очень хочется, издали показать кулак зловещим окнам его кабинета. А что делать с собственной матерью, власть которой постоянна, как мир?.. Эта женщина в муках родила тебя, выкормила, не спала ночей, волновалась, тратила на тебя нервы, время и деньги — как после этого можно равнодушно смыться, да еще и кулаком погрозить с безопасного расстояния? Жалко ее, грустно, и себя жалко тоже, потому что грызут-то твои косточки, а не чьи-нибудь еще...

Таня вздохнула и вышла в жаркий, пестро-солнечный, наполненный капельками искусственного дождя день. Старенький дядя Давид сидел на круглой скамейке "медицинской" курилки и, щурясь, добродушно наблюдал за Игорем, водителем клубной машины, который устанавливал стремянку у щита с Инвалидом. Таня села, достала сигареты и тоже стала смотреть, чтобы хоть чем-то занять глаза.

...С Алькой тоже плохо получилось. Даже парой слов со вчерашнего дня не перекинулись, а ведь ей, бедной, одной пришлось на службу ехать.... Неужели вот так и расстраивается дружба? Нет, быть не может. Просто заняты обе, впечатлений новых слишком много. Да, к тому же, Алька Голубя своего ревнует к каждому столбу, и зайти-то лишний раз боязно, вдруг обидится. Что она в нем такого нашла? Чем он лучше того же Женьки, своего однофамильца?.. Женька молодой, симпатичный, влюбленный, с ним семья получится всем на зависть, а с этим что? В лучшем случае — банальный служебный роман, который оборвется очень быстро и жестоко, оставив глупую Альку плакать в одиночестве. А в худшем — тоскливая неразделенная любовь, бессонные ночи и невозможность даже словом обмолвиться о своих чувствах. Хорошие перспективы для молодой девчонки, ничего не скажешь...

О, а вот и сама Александра Юрьевна, легка на помине! Интересно, что она там тащит под мышкой, золото и бриллианты, что ли? Уж больно вид хитрющий, глазки так и бегают.

— Ау, борт-тринадцать! — позвала Таня. — Ответьте диспетчеру!

Аля просияла и замахала рукой, но двинулась не к санчасти, а к штабу, неся свой сверточек с осторожностью неопытного сапера.

— Борт-тринадцать, куда полетели-то? — Таня нахмурилась. — Почему не приземляетесь на свой аэродром?

— Прошу посадки, — не слишком охотно отозвалась Аля и свернула к курилке. — Ты извини, времени мало, я бы потом зашла...

— Посиди пять минут, чудо, от тебя не убудет. Ты что, проспала?

— Ну да, — Аля присела на край скамейки и положила свое сокровище на колени. — Бабуля не разбудила, бежать пришлось...

— Тебя тут искали с фонарями. А кое-кто даже кружился над частью, громко хлопая крыльями, — Таня тронула сверток. — Это что?

— Магнитола от машины. Просили из ремонта забрать.

— Я смотрю, ты у нас теперь не художник, а личная прислуга? — Таня сощурилась. — Художник-то уже на месте, Инвалида лечит, головенку ему пририсовывает.

Аля обиженно задрала подбородок:

— Тань, ты иногда свою мать здорово копируешь, особенно когда тебе укусить кого-нибудь надо. Прямо одно лицо!

Ее подруга осеклась:

— Да ладно.... Ну, извини, Альхен. Больше не буду. Просто над тобой уже посмеиваются, вот я и злюсь из-за этого.

— Пусть посмеиваются. Я буду делать то, что мне скажут, и...

— Да подожди, — Таня тронула ее за плечо. — Не в том дело, что кому-то свое остроумие девать некуда. Так везде. Но мне тебя жалко, ты совсем сопливая, а он взрослый, умный — и туда же...

— Куда? — Аля повернулась с заблестевшими глазами. — Ты ничего не знаешь, откуда в тебе такая уверенность? Прости, Таня, но я не лезу к тебе в душу — и ты ко мне в душу, пожалуйста, не лезь. Все, мне пора идти.

— Боже мой, детский сад, вторая группа! — Таня безнадежно закрыла глаза и откинулась на спинку скамейки. — Да, кстати, сегодня в шесть двадцать — передача, которую вчера записывали. Не забудь посмотреть.

— Хорошо, — Аля уже уходила со своим сверточком, сердито цокая по асфальту каблуками. Хлопнула дверь штаба.

...Ну вот, обиделась. Юношеский максимализм — так это, кажется, называется по-научному?..

* * *

— Вот ваша магнитола. Вот сдача... — Аля с поникшим видом встала у двери и спрятала руки за спину.

Майор Голубкин был чем-то озабочен и почти не смотрел на нее.

— Спасибо, — он перелистывал на столе бумаги. — Можешь пойти погулять, ты мне сейчас не нужна.

— Что-то не так, товарищ майор?..

— Почему? Все так. Отдыхай. Я тебе еще много работы найду.

Аля медлила, отчего-то боясь просто выйти из кабинета и отправиться гулять по части в неприкаянном одиночестве. Ей казалось, что, если она уйдет сейчас, это будет в каком-то отношении непоправимо, что-то нарушится и не восстановится уже никогда в жизни.

— Извините... у вас неприятности?

Майор поднял голову от бумажек:

— У меня всегда неприятности, когда командир не в духе. А ты что такая взъерошенная?

— С Танькой поругалась, — Аля вздохнула и переступила с ноги на ногу.

— Ну, в вашем возрасте это бывает, — Голубкин снова стал рассматривать старые планы работы на полугодие и графики дежурств по первому узлу связи. "Спокойно, спокойно, — рассудительно велел он самому себе. — Держи себя в руках. И дурь эту из головы выбрось к чертовой матери!".

От двери кабинета до него донеслись слабые всхлипывания. "Господи, только этого не хватало!.. Что же мне с ней делать-то?.. Если она сейчас заревет, все это чертово самовнушение полетит псу под хвост...".

— Саша, иди, — замороженным голосом попросил он. — Не расстраивайся ты из-за этой Таньки, вы еще сто раз помиритесь. Хочешь, я с ней поговорю? Саш!.. Ну?

Аля стояла, глядя сквозь пустое пространство кабинета с такой болью в глазах, что Голубкин не выдержал и грохнул кулаком по столу:

— Что ж ты делаешь, мать твою!..

— А что я делаю?.. — испугалась Аля, отступая на шаг назад.

— Я же живой человек, это ты понимаешь своими детскими мозгами? Понимаешь, что я не просто дуб в погонах, что у меня тоже сердце есть? — он выбрался из-за своего стола, подошел к съежившейся от страха девушке и прижал ее к себе.

— Да, понимаю, — глухо отозвалась Аля, лицо которой было намертво придавлено к жесткой ткани офицерского кителя. — Я больше не буду плакать.

— Из-за чего ты ревешь? — майор погладил ее по голове, снова уронив на пол кепку. — Из-за меня? Я что — завтра умру? Или кто-то из нас увольняться собрался? Все хорошо, все прекрасно, лучше просто быть не может! А скоро старый добрый дядя Крюгер к нам придет и устроит нам рождественские каникулы с елками и подарками... Санька, все хорошо. Посмотри на меня. Вытри слезы. Вот тебе платок, ты же у нас такими вещами пренебрегаешь.