#** Бой на Кушке — столкновение 18 (30) марта 1885 года на афганской территории к югу от реки Амударьи. Противостояние российских и британских интересов в Средней Азии длилось годами, в виде холодной войны, известной под названием "Большая игра". Бой за Кушку привёл державы на грань войны.

— Ну уж нет — упрямо тряхнул головой, Корнилович. — Теперь господа, и нам придётся подумать о большой политике. Петербург и министры остались чёрт знает где, и что нам предпринимать теперь — решать, извините, некому-с...

— А что тут решать? — удивился Лобанов-Ростовский. — Ежели местные британцы воюют с нашими потомками — ну хорошо, господа, с нашими двоюродными братьями, это ещё лучше — то нам-то уж сам бог велел принять их сторону! Тем более, что они по сию пору считают себя частью России, будто и не было этой четверти тысячелетия. Вон, даже государством у них управляет Великий князь, принявший на себя обязанности регента.

— Не удивлюсь, кстати, если местные россияне воспримут наше появление здесь как некий знак. — заметил Добрев.

— А почему бы и нет, мичман? Может, это и в правду знак судьбы — но тогда нам и правда будет ой как недоставать "Императрицы Марии" с её главным калибром. Если верить фон Эссену, местные броненосцы ей на один зуб... точнее, на один залп. А уж мы бы постарались, чтобы эту августейшую красотку не изнахратили всякие там летучие проходимцы.

Пилоты оживились — почти все были свидетелями лихого воздушного боя, в котором звено Эссена играючи завалила три вражеских махолёта.

Оружие у них, прямо скажем, негодящее для воздушного боя. — заявил Лобанов-Ростовский. — На наше счастье, потому как — до чего они вёрткие, мерзавцы! Я три диска "Люськи расстрелял, а эта чертовня всё вертится, как уж на горячей сковородке! Но уж как попал — так и покатился, подлец, с небес на землю. То есть, конечно, в волны морские.

На этот раз князя слушали со всем вниманием — прапорщик был известен в отряде, как виртуозный стрелок из пулемёта "Льюис". Сегодняшняя победа была для него уже второй — в мае пятнадцатого года, когда гидропланы с "Александра Перового" бомбили турецкую столицу, он меткой очередью поджёг германский "Альбатрос", неосторожно приблизившийся к гидроплану. Воздушные бои были редкостью на Черноморском театре — это вам не Балтика, где пилоты морской авиации чуть не через день сталкивались в воздухе с германскими аэропланами и цеппелинами.

— Я только не могу понять, живое оно или нет — продолжал прапорщик, польщённый общим вниманием. Честное слово, господа, я едва-едва очередью эту стрекозу зацепил — так она изогнулась, будто в конвульсии, пилоты — в разные стороны полетели, ей-богу, не вру, своими глазами видел! Один так и канул в море, а второй открыл какой-то странный треугольный парашют и на нём полетел в сторону берега.

— И что, долетел? — поинтересовался Малышев. — А то нам сейчас пленные пришлись бы весьма кстати.

— Сами знаете, лейтенант, что никаких пленных у нас нет. — огрызнулся недовольный князь. Малышев вечно подкалывал прапорщика, и это его ужасно раздражало.

— Мы с лейтенантом, — кивок в сторону Марченко, пилота гидроплана, на котором летал бравый прапор, — заложили круг, чтобы посмотреть, куда он плюхнется. И когда тот, наконец, упал в воду — сразу сели, чтобы подобрать. Но, увы — подобрали только его треугольное крыло — так, кстати, будет правильнее, чем парашют, кж очень далеко сбитый пилот смог на нём улететь. Постромки, на которых висел человек были обрезаны острым ножом, и мы со Всеволодом Михайловичем поняли, что он, подлец, нарочно утопился, чтобы не попасть к нам в плен. Верно, господин лейтенант?

— Верно. — отозвался лётчик. — И, знаете что, господа? Здесь, на борту, мы внимательно осмотрели трофей. Ткань этого "крыла" оказалась вовсе не тканью, а чем-то вроде тонюсенькой плёнки — то ли кожица, то ли... уж не знаю, с чем это можно сравнить. Пожалуй, только с кожей — только полупрозрачной и тонкой до чрезвычайности — всё "крыло" можно собрать в ком размером меньше капустного кочана. И структуры в этой плёнке нет никакой, а ведь мы не рассматривали её под очень сильной лупой! Ни отдельных нитей, ничего вообще! И прочная — не тянется, даже ножу поддаётся с трудом — я намучился, прежде чем сумел надрезать! Вот бы, господа, такой плёнкой обтянуть наш аппарат вместо перкаля? Отменный, скажу я вам, материал, даже лаком пропитывать не надо!

* * *

Гардемарин имперского Воздухоплавательного Корпуса Алексей Веденякин уже второй час загорал в приёмной. Время текло невыносимо медленно — будто тягучие смоляные капли набухали, росли, и, наконец отрывались и медленно, будто в дурном сне хлюпались в чёрную, неправильной формы лужу. Лужа — это был он, Алёша, а точнее — та каша, что заполняла несчастную гардемаринскую голову.

После стремительного водопада событий, завершившего пассажирский рейс "Династии" — налёт конфедератов, бой, залитая кровью артиллерийская площадка, незнакомая пассажирка, крутящая ручку митральезы, и, под развязку — волшебное появление удивительных крыланов, легко расправившихся с выводком "виверн" — время будто остановилось. "Династия", ощутимо теряя высоту — не больно-то помогли его, Алёшина возня с пробитыми мета-газовыми баллонами! — долго шла в открытый океан, пока из-за горизонта не выползла лохматая блямба плавучего острова. Молодой человек хорошо рассмотрел его, пока лайнер выстраивал обязательный предпосадочный круг. Не из самых крупных, около полутора миль в поперечнике; ещё на полмили тянется за островом шлейф псевдо-водорослей, приводящих эту махину в движение. Обязательные джунгли почти сведены, уцелел лишь полу-обоодок в передней части; остальное — сплошное ровное поле, покрытое лёгкими временными эллингами, коробками пакгаузов и густо утыканное причальными мачтами.

"Династия" отшвартовалась у самой высокой — ещё бы, немного в военном флоте найдётся кораблей, способным сравниться размерами с лучшим лайнером "Западных воздушных линий"! Разве что новая серия линейных носителей... вот, кстати, один из них, "Регент Великий князь Константин", его как раз заводят в гигантский эллинг...

У трапа Алёшу, ещё не отошедшего от всего пережитого, заприметил офицер, руководящий приёмом пассажиров с повреждённого лайнера. Заприметил — и изъял из толпы, измученной неопределённостью, ожиданием и дурными предчувствиями. Гардемарин не протестовал; наоборот, он даже радовался: раз боевые действия начались (а как иначе можно истолковать нападение конфедератских летателей на мирный имперский лайнер?) — то уж теперь-то его, делом доказавшего свою готовность служить и сражаться, непременно определят в экипаж какого-нибудь военного судна. Всё же старший курс — почему бы Регенту не дать указ об отмене выпускных экзаменов для военных училищ и немедленном направлении их в части... хорошо бы попасть на один из линейных носителей. Впрочем, можно и на корветы — знакомые офицеры много рассказывали, какая лихая служба на этих скромных с виду посудинах...

Офицер не дослушал сбивчивый Алёшин рассказ об участии в отражении налёта, о собственноручно сбитой "виверне", о последующем ремонте газовых мешков. Он просто велел заткнуться и ждать, пока не будет закончен приём пассажиров. Что делать — скажут потом, а пока стойте, где велено, гардемарин, и не мешайте выполнять служебные обязанности! Оставалось только наскоро попрощаться с Катей и внезапно обнаружившимся попутчиком-магистром. Алексей сделал сурово-печальное лицо, многозначительно промолчал в ответ на сбивчивые вопросы "что же теперь будет?" и пообещал найти своих товарищей по путешествию в гостинице — должные же их разместить в какой-нибудь приличной гостинице? Да, конечно, плавучий остров — это не воздушный порт Туманной Гавани, но Флот непременно позаботится о попавших в такую неприятную историю пассажира и обеспечит им сносные — несомненно, вполне приличные! — условия обитания.

Историю о сбитой "виверне" и заплатках на мета-газовых мешках пришлось повторять ещё раза три. В последний раз — уже в кабинете дежурного офицера военного порта; здесь Алёшу выслушали ло конца и даже задали несколько вопросов. Касались они, по большей части, неопознанных крыланов и их схватки с агрессорами. Выслушав рассказ гардемарина в третий раз, дежурный офицер значительно переглянулся с присутствовавшим здесь же лейтенантом с нашивками флотского интенданта, и удалился, попросив Алёшу подождать.

Это было уже третье долгое ожидание после того, как юноша покинул борт "Династии". Следующее затянулось уже на два с лишним часа, и конца-края ему было пока не видно. Спасибо хоть, секретарша в военной форме, мило улыбавшаяся молодому человеку, сжалилась и угостила его чаем с бутербродами. Алёша, было, повеселел, но тут дверь приёмной распахнулась и в кабинет проследовал Сам — Великий и Грозный, штандарт-адмиралНайдёнов, легенда воздухоплавателей, ветеран бесчисленных сражений, потерявший кисть левой руки в абордажной схватке с инрийскими "летягами", лично зарубив двоих нелюдей прямо на мостике собственного флагмана...

На гардемарина штандарт-адмиралне взглянул, а стремительно прошествовал прямо в кабинет. Только тут до Алёши дошло, в чьей, собственно, приёмной он кукует уже третий час. Съеденный недавно бутерброд упал в желудок куском свинца; уши сделались ледяными, стул, на котором он только что так удобно сидел, превратился в пыточную скамью. Алёше хотелось исчезнуть, раствориться, стечь на пол, в щели между досками... а лучше всего — вскочить и бежать, куда глаза глядят. Об адмирале в Корпусе ходили самые зловещие байки— если верить им, то грозный флотоводец ест провинившихся мичманов на завтрак, закусывая нерадивыми флаг-лейтенантами.

В смятении молодой человек даже не заметил странного спутника, проследовавшего вслед за свитой хозяина кабинета — высокий, лет двадцати пяти офицер в кожаной, несомненно, военной куртке, непривычном кожаном же шлеме с очками-консервами, сдвинутыми на лоб. В этом персонаже казалось незнакомым всё, не только одежда — пара слов, брошенных небольсинскому флаг-мичману, прозвучали с акцентом, опознать который Алёша не сумел. Да, честно сказать, и не пытался особо — все мысли его были заняты предстоящей беседой с главой Второго Воздушного флота, которой он, скромный гардемарин, удостоился неизвестно за какие прегрешения.

* * *

Алёша так глубоко ушёл в эти невесёлые думы, что прозевал вызов. И лишь когда адъютант адмирала в третий раз, уже раздражённо, выкрикнул — "Гардемарин Веденякин, вас ждут" — вскочил, встрёпанный, ухитрившись к тому же уронить с колен фуражку. Адъютант чуть заметно, уголками рта усмехнулся и посторонился, пропуская юношу в адмиральский кабинет. Тот вошёл, не чуя под собой ног.

Может, в Туманной Гавани, в штаб-квартире Второго Воздушного флота, крупнейшего в Империи, Найдёнов и окружал себя роскошью — но здесь, на временной базе, на плавучем острове, наскоро приспособленном под военно-воздухоплавательную базу ему явно было не до того. Кабинет Найдёнова оказался аскетичным, хотя и просторным помещением; флаг-офицеры свиты сгрудились у дверей, и перед Алёшей открылась длинная, как килевой мостик, потёртая ковровая дорожка. В конце её возвышался письменный стол, стоящий под непременным портретом Действующего Регента; за столом расположился командующий Вторым Имперским Воздушным флотом штандарт-адмирал Найдёнов. Давешний непонятный офицер был тут как тут — он по-свойски устроился на стуле, рядом с Найдёновым и кажется, даже непочтительно покачивал ногой, обутой в высоченный шнурованный ботинок.

"Ну что же вы встали столбом, гард! Подойдите, штандарт-адмирал не любить ждать! — прошипел в спину адъютант, непочтительно подталкивая Алёшу между лопаток.

С трудом удержавшись — не хватало ещё унизительной пробежки к адмиральскому столу! — гардемарин чётко, по уставному, отшагал проклятые десять шагов, попытался щёлкнуть каблуками. Не вышло — ковровая дорожка беспардонно съела звук. Алёша замешкался, и чуть было не повторил попытку, но вовремя опомнился и лихо — как ему самому показалось — отчеканил:

-Гардемарин пятой роты Имперского Воздухоплавательного Корпуса по вашему распоряжению прибыл, ваше превосходительство!

Штандарт-адмирал небрежно махнул рукой, затянутой в чёрную, блестящей кожи, перчатку?

— Вольно, гард! Так это, значит, ты так ловко стрелял с "Династии"?

— А вы молодчина, юноша! Точно под мой "Виккерс" выгнали эту крылатую гадину. Я слышал, вы и сами одну завалили?

Алёша кивнул, наливаясь краской от неловкости.

— Вот и отлично...э-э-э..?

— Алексей Веденякин, вашпревосходитство! — подсказал неслышно возникший из-за Алешиной спины адъютант.

— Покойному Петру викторовичу Веденякину кем приходитесь?

— Двоюродным внуком, ваше превосходительство!

— Достойный был воин, достойный... я с вашим дедом, юноша, ещё на "Пересвете" служил, в восемьдесят пятом! Славная была посудина...

Алёша, не понял, надо ли ему отвечать. На всякий случай, от лихот отбрил "так точно вашревосходитство"! — и попытался снова щёлкнуть каблуками. Снова ничего не вышло.

Да ты не тянись, Алёшка, не тянись... — совершенно уже добродушно промолвил Найдёнов. — Понимаю, наслушался о том, какой я здой и страшный. Ты не верь — кто исправно несёт службу, тот у меня всегда в почёте. Будешь служить исправно?

— Такточвашпревосходитство! — выпалил Алёша.

Вот вам, лейтенант, сопровождающий — Найдёнов обращался уже к странному офицеру. — Сами видите, парень он лихой, без пяти минут — офицер-воздухоплаватель. И о вашей... хм... коллизии он уже немного осведомлён — пусть и косвенно. Надеюсь, языком без необходимости трепать не будет, а с основами нашей жизни познакомит вас в лучшем виде. Ну а как придём в Туманную гавань — выделю сопровождающего из моих флажков. Не будешь трепаться, щучий сын? — грозно взревел адмирал, обращаясь на этот раз к Алёше. — Или вы там в Корпусе уже вконец распустились с журнальчиками этими либеральными?

— Никак нет, вашпревосходитство! — внутренне обмирая от ужаса, ответил гардемарин. В голове билась только одна мысль: "Неужеди ЗНАЕТ? Кто и когда успел бы доложить штандарт-адмиралу Найдёнову, что гардемарин четвёртой (тогда ещё) роты Алксей Веденякин был изловлен офицером-воспитателем Корпуса ночью, в ванной комнате, за чтением журнальчиков неподобающего содержания? И ладно бы, были там фривольные картинки с барышнями в неглиже... Так нет, Алёшин сокурсник притащил в Корпус студенческий журнал эзотерического, по преимуществу, содержания, где ТриЭс, инри и рассуждения о неправедности имперской власти — через строчку. Тогда Алёша и другие провинившиеся неделю провели в тёмном ужасе, ожидая исключения из Корпуса. Неужели — ЗНАЕТ? Да нет, быть того не может, откуда...

* * *

Алёша с Эссеном шли вдоль бесконечной стены из гофрированного железа. Она тянулась справа, по левую же руку расстилалось поле; посредине торчит причальная мачта, у её верхушки гигантским пузырём-флюгером болтался патрульный корвет пограничной стражи. Наземная команда как раз закончила подавать буксирные концы с него на паровик-буксировщик, и тот тарахтел, перхая прозрачными струйками пара. Десятка два матросов в зелёных форменках пограничников толпились возле вспомогательных тросов — когда локомобиль дёрнет корвет в сторону малых эллингов, на другой стороне поля, им придётся удерживать корабль, не позволяя воздушным потокам, гуляющим над полем, мотать его, как шарик на привязи. Малые эллинги нельзя развернуть навстречу ветру, чтобы дирижабль не прижимался к боковой стене проёма, когда его заводят внутрь. Таких поворотных громадин на острове вообще нет — всё здесь временно, всё сшито на живую нитку, не то, что на базе в Туманной гавани...