3. Броманс

Приняв душ и одевшись, я уселась за ноутбук и включила его. Посмотрела документы, не в силах сосредоточиться. Потом плюнула и включила телефон. Хватит уже шифроваться от Аллочки, а то, чего доброго, обидится.

'Ну как, действует колечко?' — навязчиво продолжала вопрошать приятельница.

Я вздохнула и отписала полное горького сарказма:

'Ага, вторую ночь уже в его кровати провожу'.

'Ну, ты даешь, Мария! Класс! Цыганское кольцо — оно такое. Не забудь вернуть'.

Я отложила аппарат. Угу, как вернуть-то?! И не вернуть — Аллочка обидится. А она человек незлой, хороший. Жалко.

'Пауэр пойнт', к работе с которым меня принудил Барт, оказался еще той подставой. Я мучилась и билась с диаграммами и картинками, не желающими укладываться в нужные рамки и постоянно съезжающими вбок, до тех пор, пока циферки в глазах не стали сливаться с буковками. К тому времени прошло часа четыре, не меньше. Правда, за это время я успела заказать обед в номер и поесть. Умственный труд, он, знаете ли, неуемный приступ голода вызывает.

От тоскливого одиночества меня спасла Кэт. Она вошла, помахивая электронным ключом в изящных пальчиках, и сразу перешла к делу.

— Чем занимаешься, Мэри?

И плюхнулась в соседнее кресло, закинула ноги в высоких сапожках одну на другую, тряхнула копной длинных черных волос.

— Доклады кропаю, — проворчала я, обиженная в глубине души тем, что 'Барти' не явился сам. — Только ничего не получается.

— Да ладно, — беззаботно отмахнулась она. — Бросай все, пойдем русалку твою выводить на чистую воду.

— Мы вдвоем? — оживилась я, почуяв знакомый дух приключений.

Кэт великодушно кивнула.

— А Барт?

— Он разрешил. Как ты думаешь, откуда у меня это? — она помахала электронным ключом.

— А сам он где?

— Ошибки твои вчерашние исправляет.

Я с виноватым видом потупилась. Святая троица из двух Ловцов и Кэт теперь мне всю жизнь что ли припоминать это будет? Сами-то такие все идельные, куда уж до них.

Я перевела взгляд на ключ. Так хотелось пойти и скорее прищучить этого фараона! Но тогда не успею дописать доклад. Тут работы до конца дня и еще на полночи. А у Барта завтра презентация...

Но ведь он сам разрешил! Может, сжалился и надумал выпустить меня из-под домашнего ареста? Эх, была не была...

Через пятнадцать минут мы стояли у двери номера чубастого очкарика. Мне было слегка боязно — а ну как Яковлев появится? Но Кэт в который раз настойчиво повторила, что все под контролем. Я набрала в грудь побольше воздуха, подняла руку и постучала.

Миша, кажется, так он мне назвался, а на самом деле, злобнейшая русалка-фараон, открыл нам дверь после третьего стука. Он выглядел бледным и помятым, словно с похмелья. Хотя во мне таились подозрения, что это мой димедрольчик ему боком выходит.

Чубастый хмуро посмотрел на нас. Потом на наши руки. На его лице отразилось замешательство.

— Это он? — спросила у меня Кэт.

— Да...

В тот же момент боевая подруга наклонилась, уперлась ладонями в плечи несчастной русалки и пошла напролом, толкая его вместе с коляской вглубь номера. Очкарик лишь ойкнул слабым голосом. Чтоб меня через коромысло! Если 'мальчики' предпочитали открывать двери с ноги, то 'девочка' от них не отставала по части бесцеремонности. Я подумала, что надо где-нибудь в краткосрочных планах наметить себе цель научиться делать так же. А что? С волками жить — по волчьи выть. Вот Барт удивится! Все отдам, чтобы увидеть выражение его лица в момент, когда я ловко затолкаю кого-нибудь куда-нибудь.

Я вошла в номер и аккуратно закрыла дверь. Приметила на столике уже знакомый ноутбук. Кладезь русалочьих секретов! Сейчас, сейчас...

Кэт схватила со стола чайник, наполненный водой, сорвала одеяло с худых коленок очкарика и вдруг выплеснула содержимое прямо нашей жертве на ноги. Я невольно ахнула.

— Да что вы себе позволяете?! — завопил колясочник.

— Вот видишь? — невозмутимо подбоченилась Кэт, обращаясь ко мне.

— Вижу что? — я посмотрела на мокрые джинсы чубастого, с которых он резкими движениями пытался стряхнуть воду.

Плотная ткань пропиталась, темные разводы неровными змейками поползли ниже колен.

— Ничего не вижу, — сдалась я.

— Именно! — просияла Кэт. — Был бы он твоей русалкой, у него от контакта с водой появился бы хвост!

— Да?! — я нащупала краешек кровати и присела.

Божечки, как же я ошибалась! А Барт был прав, это просто какой-то бедняга, любитель женских рук...

Разочарование. Сплошное разочарование.

— Но как же сделка... Бразишвили... янтарь?

Очкарик густо покраснел.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Но это произвол!

— Да это айтишник Яковлева, — махнула рукой Кэт. — Повсюду с ним ездит. Следит за неприкосновенностью информационного контента. — Она повернулась к бедняге. — Так?

— Не знаю, откуда вы это узнали... — начал он и осекся, глянув в грозное лицо Кэтти. — Ну так.

— А Бразишвили? — в растерянности повторила я.

— Поверьте, — затряс головой очкарик, — если Юрий Васильевич узнает, что я рассказал, он меня убьет!

— А если не расскажешь, убьем мы! — Кэт показала ему кулак.

Мне показалось, что при взгляде на ее руку, в глазах чубастого промелькнуло вожделение.

— А можно ваши пальчики поближе рассмотреть? — пробормотал он.

Кэт сунула кулак ему под нос. Глаза у очкарика скосились, как у кота, которому на нос села муха.

— Бразишвили — клиент наш, — заговорил он, оставаясь в таком положении. — Больше не просите — не скажу.

И чубастый быстро подался вперед, ткнувшись носом в пальцы Кэт.

— Фу! — отскочила она.

А я приуныла. Мое собственное расследование, которым так хотелось утереть нос Барту, зашло в тупик. И не утешал даже тот момент, что я была кое в чем права: Бразишвили интересовался янтарем, и был потенциальным его покупателем, а Яковлев — банальным перекупщиком. Вот только личность продавца оставалась туманной.

— А имя Эндрю Быкова ни о чем не говорит? — ухватилась я за последнюю надежду.

Чубастый посмотрел на мои руки, сложенные на коленях, и покачал головой. Оставалось только надеяться, что в таком, очарованном любимым фетишем состоянии, он не может врать.

— Если она тебе даст руку понюхать, вспомнишь? — спросила Кэт.

— Что?! — открыла я рот от удивления.

Вот это подстава! Самой ей, значит, неприятно, когда руки нюхают, а мои — так пожалуйста! Конечно, что взять с бедного подневольного секретаря? Давайте, занюхайте меня до смерти и дело с концом.

Очкарик залился уже знакомым мне румянцем.

— Может кое-что и вспомню.

— Мэри, давай!

— Ни за что! — я прижала руки к груди в попытке защитить их от занюхивания. — Это чистой воды этот... как его... харассмент!

Вот клянусь вам, сама не знаю, откуда это слово на ум пришло. Видимо, вдоволь наслушавшись в стенах 'Амакса' иностранной речи, где-то его подцепила.

— Харассмент, Мэри, — расхохоталась Кэт, — это когда тебя шеф по коленочке гладит и комплименты говорит. А потом на стол валит, юбку задирает и...

И я покраснела не хуже нашего очкастого друга. Потому что нельзя так жестоко и прилюдно описывать то, чего по определению никогда со мной — увы! — не может случиться.

— А у нас это служебным романом называют, — пробормотала, в который раз поражаясь разнице в менталитете.

Очкарик воспользовался моментом, подкатился, схватил мою руку и жадно приложился носом.

— Фу! — снова скривило Кэт.

Я сказала только одно слово. Ну, то, которое, как вы помните, у Ловца самое любимое. Как ни странно, стало легче. Вот правду говорят, что некоторые слова обладают особой, магической энергетикой! Очистительной и всю гамму эмоций выражающей.

— Быкова никакого я не помню, — открыл глаза очкарик, — но могу дать адресок, откуда к нам оценщик ходит. Ну когда Юрий Васильевич в Ростове бывает, он всегда обращается к одному и тому же человеку. Мол, надежный, проверенный, цену точно скажет. Но если вдруг станет известно, что я выдал...

Он отпустил мою руку и посмотрел на нас грустными глазами побитой собаки.

— Да не скажем! — закатила глаза Кэт.

Чубастый кивнул, съездил за бумажкой и ручкой и нацарапал адрес, то и дело поглядывая на меня.

— А вы, Маша, так с мужем и не помирились?

Я удивилась, что он даже помнит мое имя. Затем вспомнила, как Барт сухо попрощался со мной накануне вечером, и покачала головой.

— Если бы я мог сделать вас счастливой... — сверкнул влюбленным взглядом чубастый.

Я вздохнула — ну почему Барт никогда так не смотрит? — и выпалила:

— Счастливой меня может сделать только готовый доклад.

— Точно! — подхватила Кэт. — Эй, парень, ты же в этом шаришь. Сразу видно — умная голова. Сделай Мэри презентацию.

Я восхищенно на нее посмотрела. Вот что значит разумное делегирование полномочий! Не хочешь делать работу сам — переложи ее на другого! Как я сама не додумалась?

От комплимента очкарик расцвел и снова покосился на мои руки.

— А что? Я могу...

— А за ночь сможешь? — спросила я, напомнив себе, что хотела научиться искусству бесцеремонности.

— И за ночь смогу...

Таким образом, я избавилась от одной головной боли, и приобрела себе новую: как уговорить Кэт съездить к оценщику? Уж очень хотелось посмотреть на Барта в тот момент, когда я предъявлю ему собственноручно добытую информацию!

Но она была непреклонна. Как только я ее не уговаривала! Как только не умоляла! Пока мы поднялись в номер Барта, чтобы скинуть чубастому по электронке материалы для доклада, все доводы перепробовала. К здравому смыслу взывала, обиженной притворялась, угрожала даже, что перестану с ней разговаривать — на все один ответ 'Барти не разрешал'.

— Ну где твоя женская солидарность, Кэт?! Мы, девушки, должны быть друг за дружку! — взмолилась я, когда мы присели в кресла.

— Ты пойми, Мэри, — вздохнула она в ответ. — Барти хотел, чтобы ты успокоилась. Этого айтишника мы сразу 'пробили', как только ты сказала, что в лифте приставал.

Мама дорогая! 'Пробили' и молчали, а я тут как дурочка за ним охотилась! В аптеку бегала. Наживку из себя разыгрывала...

Стало обидно до слез. Я шмыгнула носом.

— Барти очень благородный, — продолжила Кэт. — Он сказал, что ты будешь чувствовать себя неловко при нем, когда правда откроется. Поэтому решил, пусть про айтишника расскажет кто-то другой. Я просто выполняю просьбу коллеги по заданию. Это работа, ничего личного.

Ох, уж эти заграничные нравы! 'Работа, ничего личного'. Да неужели б наша Шурочка, оператор из курьерской конторы, если бы на месте Кэт узнала секрет про айтишника, тут же бы мне его не сдала? Сдала бы как пить дать! В первый же перекур! Потому что работа — это то, за что деньги платят. А женская дружба — это понятие всеобъемлющее и многогранное.

И я почему-то думала, что Кэт, раз уж она женщина, должна это понимать.

— Хорошо, — гордо вскинула я голову, — у нас свободная страна, и я свободная гражданка своей страны. Из детского возраста давно вышла. Поэтому ни ты, ни Барт не можете удерживать меня силой, где бы то ни было.

С этими словами захлопнула ноутбук и пошла в прихожую надевать куртку. И такая злая была, божечки святы, что ни таинственные убийцы в тот момент не страшили, ни бартоломеевский гнев, ни русалки-фараоны. Никто. Треволнения последних дней меня доконали.

— Да погоди ты, — Кэт вдруг выбежала и перегородила мне выход. — Трансфер закажем.

— Что, передумала? — сложила я руки на груди.

— Барти меня прибьет, если узнает, что тебя одну отпустила, — с неохотой призналась она. — Да и скучно мне просто так сидеть, тебя телохранировать, когда самое интересное мимо проходит.

Что ж, тяга к приключениям — это наше все!

Вежливые администраторы на ресепшн заверили нас, что с радостью вызовут такси, и уточнили, включать ли услугу в стоимость номера. Кэт, и глазом не моргнув, сказала 'конечно'.

То-то Бартоломей Иваныч обрадуется, когда счета будет оплачивать, ага.

Солнце постепенно клонилось к закату, рано, как обычно бывает в преддверии зимы. Незнакомый вечерний город, залитый бледно-золотыми угасающими лучами, таил опасность на каждом шагу. Кто знает, может улыбающийся швейцар, открывший нам двери на выходе из гостиницы, тоже послан меня убить и просто выжидает удобный момент? Или вон те два студента, усевшихся неподалеку на парапет, несмотря на холод. Курят, о чем-то переговариваются вполголоса. Зачем они тут?

И кто заказчик? Барт не стал делать никаких предположений, а требовал их от меня. Но все, что я могла предположить — это Яковлев. Скорее всего, он решил расквитаться со мной. Все-таки страшно жить в одной с ним гостинице... но что делать?

Пока я молчала, окидывая окружающих подозрительным взглядом, и строила версии, Кэт зябко куталась в полушубок и притопывала ножками. Когда такси подъехало, она с радостью устремилась первой к машине.

Следом за Кэт я уселась на заднее сидение и едва не ахнула. За рулем оказался... Дед Мороз. Нет, ну то есть, не самый настоящий Дед Мороз в красном полушубке, каким его рисуют на новогодних открытках, а обычный старичок, краснощекий и красноносый, с веселыми блестящими глазками и густой белой бородой. Одет он был просто — тканевая куртка болотного цвета, на макушке — кожаное кепи. Но лицо и борода — не отличить от известного персонажа детских сказок.

— А что это вы, девицы-красавицы, на ночь глядя в Нахаловку собрались? — прочитав адрес на бумажке, которую я протянула, спросил он фирменным 'дедморозовским' голосом — глубоким и хорошо поставленным.

— Нахаловку? — удивилась я. — Там вроде улица не так называется...

— Район у нас такой, — он отъехал, вклиниваясь в поток машин, и посмотрел на нас в зеркало заднего вида, — по ночам там лучше таким, как вы, не бродить. Ограбят. А то что и похуже сотворят.

— А у меня подруга каратист, — брякнула я, покосившись на Кэт и вспомнив, как ловко она прилетела ко мне в окно, спасая от Яковлева.

— А против лома нет приема! — тут же парировал дедулька и захохотал в пышную бороду.

Почему-то этот смех показался мне зловещим. Нет, ну я понимаю, что таксист просто хотел разрядить обстановку и вот так неловко пошутил. Но осознание того, что район, куда мы едем, неблагополучный, уверенности не вселял. Я-то думала, что оценщик будет таким же благообразным и состоятельным, как Яковлев, раз уж они ведут дела вместе. Что ж, посмотрим...

По вечерним пробкам, то и дело уворачиваясь от переполненных усталыми после трудового дня людьми маршруток и автобусов, веселый бородач привез нас, казалось, совершенно в другой мир. Дома здесь были одноэтажными, грязненькими и кособокими. По улицам бегали худые собаки, вынюхивающие съестное возле мусорных контейнеров. И прохожие встречались мало. Сумерки стремительно опускались, но чем дальше мы углублялись в район, тем реже мне встречались включенные фонари.

Наконец, наш Дед Мороз притормозил прямо посередине улицы.

— Извините, девоньки, дальше не поеду. Адресок ваш почти рядом, всего-то до вон того красного кирпичного дома дойти, за угол повернуть и прямо-прямо топать до конца улицы.