Зависимость - 2

На нее удивленно посмотрели темно-карие глаза.

— Какого..? — начал было парень, а затем в глубине его глаз вспыхнул алый знак, словно клеймо, выжженное в сетчатке, реагируя на присутствие жницы.

— Нужно поговорить, — сказала Фиби, не ослабляя хватки. — Вставай.

Еще год назад она ни за что было не позволила себе такого поведение по отношению к демонам, предпочитая лишний раз с ними не связываться. Что ж, времена меняются.

Быстро пришедший в себя демон следовал за ней, пытаясь сообразить, что ей нужно. За последний год у Фиби сложилась соответствующая репутация в очень закрытых кругах. Теперь с ней считались.

Демон остановился у выхода, где стук колес мешал услышать их разговор.

— Что тебе нужно, жница?

Несмотря на то, что демон находился в теле молодого симпатичного парня, сейчас он выглядел как сорокалетний клерк из пыльной конторы, а огромные наушники только придавали нелепости его образу.

Фиби прикусила губу.

— Мне нужно, чтобы ты передал сообщение одному из ваших.

— Я не посыльный. Почему бы тебе не обратиться к моему начальству и не сказать то, что должна?

— Зачем оно мне сдалось? Я не работаю ни на демонов, ни на ангелов. Меня привели сюда исключительно личные интересы, — не переставая говорить, она ловко потянула за край рукояти и вытащила из кармана короткий изогнутый кинжал.

Взгляд демона тут же переместился, замерев на тусклом, покрытом пятнами засохшей крови лезвии. Он не мог видеть, но лезвие изнутри было покрыто бороздами и древними рунами.

— Что за послание? — спросил он, не в силах оторвать взгляд от кинжала.

— Все просто, — заверила его Фиби. — Поверь, тебе даже не придется ничего делать или говорить. Есть вещи, которые понятнее без слов.

— Например?

— Например, это.

Без замаха она воткнула кинжал ему в глаз и прокрутила, убедившись, что уничтожила мозг. Пустая оболочка безвольно повалилась к ее ногам. Нагнувшись, Фиби вытерла лезвие о его куртку, не желая марать собственные вещи.

Теперь демоны точно заметят ее маленькое послание. Конечно, смерть рядового демона не слишком бы их расстроила, но не после того, как Фиби произвела маленький ажиотаж на мосту и подняла на ноги несколько вагонов. И все же, это только начало. Как неоновая вывеска в ночи:

Охота началась.

В глубине души ей было любопытно, чем закончится эта авантюра, и как скоро убьют Крайм, а ее саму закуют демоны, но на самом деле ей было наплевать. Возможно, Фиби наконец-то нашла выход для своего желания к саморазрушению после того, как убила Виктора.

Чем нам хуже, тем лучше.

Она не была настолько наивна, чтобы полагать, будто после смерти сможет воссоединиться со своей семьей, нет, наверняка в аду есть укромное местечко для всех жнецов, проваливших инициацию.

Я не хочу умереть, я хочу перестать быть.

Так почему бы не пошалить напоследок?

Не дожидаясь остановки, она выпрыгнула из поезда, приземлившись на ноги, и пробежала еще с десяток шагов, чтобы удержать равновесие. Даже скрываясь в лесу, она чувствовала спиной тяжелый взгляд, преследовавший ее с того самого моста, откуда она спрыгнула не так давно.

Того, что произошло в домике, больше не повторится, Кай. Больше я не поддамся.

Интересно, на что он надеется, преследуя ее? Она же сказала, что справится сама, и так и будет до самого конца существования жницы Фиби. Сейчас все ее силы, вся энергия и переживания были направлены на помощь Крайм, ибо этого требовал неоплаченный долг, а что будет дальше уже не важно. И если придется убить его, она сделает это без промедления, ведь в конечном итоге он такой же демон, как остальные, использовавший ее, а затем предавший. Он действительно надеялся, что сможет снова манипулировать ею?

Ладно, пусть попробует.

////

Молодой мужчина стоял на мосту, наблюдая за туннелем, в котором только что скрылся поезд. Он специально встал так, чтобы точно знать, что жница видит его. Так же отсюда хорошо было видно, как она выпрыгнула из поезда, а затем быстро направилась в лес. Прошло минут десять, а мужчина так и не сдвинулся с места, продолжая наблюдать. Со стороны он казался каменным изваянием: высокий и неподвижный, словно состоящий из одних только резких вертикальных линий, или карандашных штрихов на альбомном листе, его широкие плечи будто были высечены в черном плаще, полы которого только чуть подрагивали от ветра. Платиновые волосы все еще были мокрыми от дождя.

Как только под мостом прошел еще один поезд, наблюдатель засунул руки в карманы и уверенной походкой двинулся прочь. Встречные прохожие бросали в его сторону любопытные взгляды, но тут же в каком-то суеверном ужасе шарахались прочь, когда он оказывался рядом, спеша перейти на другую сторону дороги. На его ногах тяжелые армейские ботинки, но при этом не слышно ни единого звука, будто бы он не идет, а летит над землей.

Скрывшись в одном из темных переулков, молодой мужчина расстегнул плащ и медленно снял его. Помедлив несколько мгновений, он убрал плащ в рюкзак и достал оттуда пачку сигарет. Еще до того, как сигарета коснулась его губ, тело наблюдающего на какое-то мгновение потеряло очертания.

Щелкнуло колесико зажигалки, и молодой человек сделал затяжку, проведя рукой по своим темным спутанным волосам.

Когда пять минут спустя он вышел из переулка, это был уже совсем другой человек. Впрочем, просто другой.

На перекрестке его ждал худой парень, одетый в грязные рваные джинсы и синюю куртку, прислонившись спиной к стене одного из домов. На его лице было написано крайнее возбуждение.

— Ну, как все прошло, Джад?

— Жница видела меня, — ответил наблюдающий.

— Она убила демона?

— Судя по всему, да.

— Как думаешь, она попыталась бы убить тебя?

— Возможно.

Луис скривился.

— Ты вообще хоть в чем-то уверен, приятель?

Ответом ему был еще один равнодушный взгляд.

— Урсула наняла меня не для консультаций, — после некой паузы заявил Джад. — Тебе нужна жница, и ты ее получишь. Это все, что тебе следует знать, а пока не доставай меня лишними вопросами.

— Что-то ты сегодня не в настроении... Изменение погоды повлияло?

Теперь они шли вверх по улице, и Луису приходилось прикладывать дополнительные усилия, чтобы не отстать. Неприветливые светло-серые дома выпивали из него оставшуюся бодрость и свежесть, сидящие в теплых закрытых кафе люди равнодушно наблюдали за тем, как отражения идущих отбивались в стекле.

Глубоко вздохнув, Джад остановился, поджидая напарника.

— Я знаю девушку, которая постоянно находится рядом с Фиби Коллинз.

— И кто она?

— Скорее что, чем кто.

////

Элоди заворочалась в постели, через силу открывая глаза. Демоны не спят, но пока она еще не демон, сон был ей необходим.

Удивительно, но еще год назад она, как ей казалось, отдала бы практические все, чтобы мучившие ее кошмары прекратились, а теперь ей их не хватало. Видения были слишком большой и слишком важной ее частью, и когда они полностью исчезли, Элоди стала чувствовать себя неполноценной. И, что были хуже всего, она так и не разобралась, кто, а, главное, зачем посылал их. Вступив на темный путь, девушка приобрела другие полезные примочки в виде увеличившейся физической силы, но вместе с тем утратила чувствительность к изменению душевного состояния людей и связанных с ним эмоций. Это было похоже на то, будто наблюдая за каким-то процессом, она в середине закрывает глаза, а затем видит только конечный результат, не понимая, откуда что взялось. Но и к этому придется привыкнуть.

Элоди не могла понять, что ее разбудило. В комнате было тихо, ни тепло, ни холодно. Окно открыто настежь, но воздух, идущий с улицы, только чуть прохладный и приятный на ощупь. Теперь Элоди могла почувствовать его.

Свернувшись на покрывале, она обняла себя руками, уткнувшись лицом в колени, чувствуя себя маленькой и одинокой. Жалкой. Мысленно досчитав до ста, она выпрямилась, смахнула с глаз выступившие слезы и надела на лицо привычную жесткую маску, как делала каждое утро. Никому на самом деле вовсе не обязательно знать, что она чувствует, и чего ей стоит придерживаться определенной модели поведения.

//////

От светло-коричневой воды в тарелке шел сильный луковый запах. Изредка попадались одиноко дрейфующие куски картошки и переваренной моркови. Невыносимо есть это каждый день в течение двух недель. Маленькая кухонька с темно-коричневыми стенами и мебелью под стать казалась еще меньше, чем была на самом деле. Даже человеку среднего роста здесь было бы неудобно, Луису же вообще постоянно приходилось пригинаться, чтобы не цеплять головой люстру.

Парень окунал ложку в суп, а затем медленно поднимал ее верх, наблюдая за тем, как выливается суп. Луис поднял голову вверх, и его взгляд уткнулся в висящие на стенах картины покойной матери. Она определенно была талантливой художницей, что, впрочем, не мешало ей быть психически неуравновешенной. Доктора называли какой-то определенный диагноз, но Луис его не помнил. Все ее картины были...темными. Темные или же наоборот неправдоподобно бледные лица, резкие отрывистые штрихи, красно-черная, сине-зеленая, коричнево-серая гаммы. Точеные лица на картинах притягивали взгляд, но чем больше смотришь на них, тем сильнее начинает болеть голова и стучать в висках, а крошечная кухня становится еще меньше.

Одна картина резко отличалась от остальных. Это портрет девушки, выполненный в черно-белом цвете, на самом деле простой карандашный рисунок, но ему присуща легкость и какая-то воздушность, которой нет ни на одном другом. У этой девушки выразительный взгляд, раскосые глаза, причем левый больше правого, и родинка под нижней губой. Ее лицо кажется отдаленно знакомым.

— Луис? Ты дома?

Парень вздрагивает на стуле. Странно, он так задумался, что даже не услышал, как открылась входная дверь. По привычке он встает, чтобы помочь, но затем медленно опускается обратно, зацепив край стола. Часть супа выплескивается на скатерть, оставляя на пожелтевшей от старости ткани еще одно пятно.

В дверях появляется крошечная старушка в сером пальто с красивой разноцветной шалью, обмотанной вокруг шеи. Ее широкое лицо сплошь покрыто сеткой глубоких морщин, которых за последние несколько месяцев стало больше, и, наверное, будет становиться еще больше. Раньше она была круглой и прямо дышала жизнерадостностью и жаром, теперь же она просто выглядит уставшей и старой. Действительно старой, ведь ей уже семьдесят четыре.

Морщинки несколько разглаживаются, когда она видит внука, а уголки рта приподнимаются, не совсем, а только чуть-чуть, словно она не позволяет себе улыбнуться больше.

— Ты, поел, Луис?

Да. Опять суп. Этот чертов луковый суп. Снова и снова.

— Да, ба. Спасибо.

Люсинда снимает с шеи шаль и складывает ее так, чтобы не было видно изъеденных молью дыр, и заглядывает в его тарелку.

— Ты почти ничего не съел, — она кривится. — У тебя растущий организм, и тебе нужно хорошо питаться.

Он внимательно смотрит на нее исподлобья.

— Не моя вина, что у нас совсем нет денег. Что твой отец просто исчез, а мать сама свела себя в могилу. Я и так делаю все, что в моих силах.

— Я знаю, ба. Правда. Не знаю, чтобы я делал без тебя.

Ни один из них не виноват, просто так сложилось. Так сложилось, что ему пришлось бросить школу и устроиться работать на неполный рабочий день грузчиком в порт. Через несколько лет он уже работал там в две смены, пока его не уволили. Затем их несчастья посыпались одно за другим: огромный долг его покойной матушки, срочного погашения которого требовал банк, несколько увольнений подряд, испорченная репутация и множество отказов от работодателей. Полгода Луис сидел дома, перебиваясь случайными заработками, вынужденный питаться дурацким луковым супом, так как денег едва хватало на то, чтобы погасить счета за квартиру.

Люсинда удалилась в свою комнату, где и проводила большую часть времени за вязанием, сидя в кресле перед телевизором. Она ненавидела читать и всегда говорила, что от этого у нее болят глаза и портиться зрение, но при этом вязальные спицы вырвать из ее рук можно было бы только после смерти. Из-за сильной нагрузки она теперь большей частью вязала крючком на ощупь, через каждые несколько минут опуская глаза вниз, проверяя, правильно ли легли петли.

Луис знал, что ей недолго осталось вязать. На самом деле невыносимо было знать, как мало времени ей осталось, и не иметь возможности предупредить. А, даже если бы он и мог, чтобы это изменило? Она бросила бы работу? Или вязание? Или Луиса? Нет, понял он, ему хотелось рассказать ей не поэтому, а просто, чтобы обсудить это хотя бы с кем-то.

Эээ, ба, привет, да я поел...А знаешь, я теперь жнец...Ну что-то вроде помощника смерти... У меня нет косы, по крайней мере, такой, как ты думаешь, но она мне и не нужна. Да и вообще на самом деле это довольно паршиво.

Луис был новичком, но даже его знаний хватало, чтобы осознать свою ненормальность. Даже как жнеца. Ему было двадцать три — староват для новобранца, да и запас его сил был весьма и весьма скуден.

Это можно воспринимать только как очередную насмешку судьбы.

Но в то же время еще и глоток свежего воздуха, возможность изменить свою жизнь. Он неудачник и всегда им был, им же должен и остаться после смерти бабушки. Тот же неудачник, только одинокий. Ни друзей, ни денег, ни работы, ни образования, ни перспективы, ни какого-то таланта. Как выяснилось, единственным, чем он мог бы стать, так это жнецом, да и то неважным.

Доев суп и помыв за собой посуду, Луис снял с вешалки старую протертую куртку и вышел из квартиры. Промозглый ветер продирал до костей, косые струи дождя хлестали по лицу и стекали вниз по шее и за шиворот. Конечно, он даже не подумал о том, чтобы взять зонт.

Луис любит гулять по центру, медленно проходя по улице и разглядывая вещи в витринах фирменных магазинов, вещи, которые он не смог бы купить даже за целый год работы в порту. Яркие летние женские платья, элегантные пальто, наручные часы, цена которых переваливает за триста тысяч, всевозможная электроника, изящные ювелирные украшения и просто бесполезные, но милые безделушки. Он видел отражение человеческих лиц в этих витринах, зевак, таких же, как сам, и собственное изнуренное бледное лицо.

Одна единственная вещь привлекает его внимание в тот день. Не куртка, которая ему нужна позарез и не новые сапоги, которые не будут пропускать воду. Вместо этого его взгляд постоянно возвращается на яркий оранжево-красно-бирюзовый шарф, обмотанный вокруг белой шеи манекена.

Перед глазами Луиса с молниеносной скоростью проносились картины его детства, и в каждом воспоминании обязательно есть одно единственное доброе, покрытое морщинами лицо человека, который его любил.

— Ба...

Парень быстро моргает, пытаясь смахнуть капли воды с ресниц, а затем смотрит на свои руки, сжимающие цветной шарф. Быть может, он и не настолько безнадежен. Луис бережно убирает шарф во внутренний карман куртки, опасаясь, что тот намокнет. В груди разливается приятное тепло, словно шарф согревает его в этот холодный пасмурный день. Его собственная частичка солнца. Парень чувствует, как его губы расплываются в улыбке, но не может объяснить почему. Ведь это всего лишь тряпка, которая не накормит ни его, ни бабушку, ни согреет их и не поможет оплатить счета. Но отчего-то эта тряпка для него как некий символ, как обещание.