Книга 3_Клятва графа Калиостро

* * *

"Везучий ты всё-таки человек, Артемий Петрович. На работу как на праздник: хочешь — иди, не хочешь — не иди, и хоть бы кто слово сказал", — с улыбкой подумал Воропаев, ковыряя ключом в замке. Захватить кое-какие документы и бегом марш на пятиминутку к Крамоловой. Целый час бесплатного цирка с Машкой в главной (каламбур, однако) роли, а в десять начинается обход.

Проглотив очередной приступ кашля, Воропаев надел маску. Не до конца уверенный в природе собственного заболевания, он предпочел не рисковать здоровьем окружающих. Маску заколдовал так, чтобы хватило как можно дольше: запаришься менять её каждые полчаса. Горло стабильно драло, но всё это чепуха на постном масле — гораздо сложнее оказалось убедить в этом Веру.

Несмотря на самочувствие средней поганости, настроение было приподнятым. Не тихо страдать, пялясь в потолок, а делом заниматься. Лечить таких же непутевых, как и он сам; дрессировать оставшихся интернов, которые, к слову, вконец обнаглели и перестали его бояться. Что послужило причиной — женитьба ли на Вере или другой лимитирующий фактор, — Воропаев не знал, только догадывался. Не исключено, что виной всему собственное отношение к сусликам: он перестал вдруг видеть в них врагов. Не безнадежный ведь выводок, по сравнению с предыдущим. Меньше месяца пасти осталось, и здравствуйте, молодые-перспективные! Уже не интерны, а вполне сформировавшиеся терапевты. Долго же ты ждал этой минуты, Артемий Петрович, дни считал, кружочки в календарике закрашивал. Скучать еще по своим балбесам станешь.

Весело фыркнув, он подхватил документы и запер за собой дверь. На лестнице пришла смс-ка от Веры: "Как дела?". Ответил совершенно честно: "Прекрасно. Люблю тебя". Ответное сообщение задерживалось, а когда пришло, о любви там не было ни слова. "Тебя ждет оч-чень серьезный разговор". Не виделись каких-то шестьдесят четыре минуты, а он уже скучает. Без нее тоскливо, совсем не то ощущение, и суслики раздражают, и больные, и прочие жители пустынь. Когда в воропаевское отделение пришла работать Екатерина Ивановна, из многочисленного рода Медсестёр, санитарки прозвали её громоздко: "Луч света в темном царстве". Не иначе, как повально увлеклись Островским. Прозвище прижилось, но настоящим "лучом света" была вовсе не сварливая мужеподобная Катерина Ивановна, которую даже санитары, и те боялись — их "темное царство" освещала Вера. Подсвечивали Романова и Щербакова.

— Вы вернулись! — обрадовалась Дуняша, поймав его у поста. — Заболели неужто? Ох ты, батюшки, бледный весь...

— Пломбира переел, — серьезно пояснил Воропаев. Плюс маски в том, что можно улыбаться, не боясь быть превратно понятым. — В Багдаде всё спокойно? Мои крокодилы в питомнике?

— В питомнике, в питомнике, — хмыкнула Игоревна, роясь на полках. — Свободе радуются, но не вылазят. Малышев вчера двоих выписал, Лизонька проверила. Растут детки.

— Растут, — вынужден был согласиться Артемий. — Ну, пойду я, Авдотья Игоревна, хочу к нашей Марии Васильевне до пятиминутки успеть.

— Ох, точно, сегодня ж среда. Удачи вам, в таком случае. Если Сонину увидите, передайте, что пришли её пилюли, вчера вечером разгрузили.

— Передам обязательно. Всего хорошего.

— Да погодите вы! Я тут пирожков маленько напекла, возьмите вот, а то больно вид голодный.

— Спасибо, Авдотья Игоревна. Вы не против, если я после обхода заберу? Неохота возвращаться.

— Никуда они не денутся, — Дуняша спрятала пирожки, подальше от вечно голодного Севы Романова. Тот как раз шел мимо и задумчиво водил носом.

— Здрасьте, Артемий Петрович! — улыбнулся во все двадцать восемь любитель вкусностей.

— И вам не хворать, Всеволод Иванович, — в тон ему ответил Воропаев.

— А Вера где?

Издевается? Не похоже на Романова. Значит, интересуется без задней мысли, из дружеского участия. Всерьез сердиться на Севу невозможно: добрый он и наивный, как ребенок. Все скользкие вопросы в семье однофамильцев русских царей решала Жанна — Сева для этого слишком покладист и легковерен.

— Анекдот про каток помните, Всеволод Иваныч? Так вот, здесь Веры нет.

— Понял. Болеет до сих пор, да? Вы вон тоже в маске.

— Меньше знаешь — крепче спишь, Романов...

Тут, как назло, подкрался кашель, да такой, что перехватило дыхание. Воропаев на собственной шкуре усвоил, что лучше прокашляться. Позабыв про маску, он зажал рот рукой.

— Кхе... гхм... вот ведь зараза... гхм-гхм... Прошу прощения.

— Да ерунда, — отозвался Сева, под шумок свистнув пирожок из пакета, — вы поправляйтесь, Артемий Петрович. Как мы без вас?

— Мерси на добром слове. Всего доброго.

Да, по ходу пьесы, от маски этой больше вреда, чем пользы. Сдернув пыточное сооружение, вновь почувствовал себя человеком.

После цирковой пятиминутки Крамолова попросила задержаться.

— И надолго ты к нам? — поинтересовалась она, поставив чайник. Затем вызвала секретаршу и стребовала с нее кофе. — Выглядишь паршиво.

— Оригинальный комплимент, тетя Маша. Мне сделали его сегодня, в той или иной форме, человек двадцать.

— Конфеты бери, хорошие конфеты, — предложила Крамолова. — Третья коробка, в шкафу пылятся еще две. Тошнит уже от них.

— Откуда дровишки?

— Ма-га-рыч. Свежие, даже странно, и не отравлены — странно вдвойне. Обычно я всё проверкам втюхиваю, а тут решила оставить. Не будешь?

— Не буду. Секретаршу свою угости.

— Обойдется, — отрезала главврач, сминая фольгу в комок, — и так таскает, пока меня нет. Точно не будешь?

— Точно, — невольно улыбнулся Воропаев. — К чему такая забота?

— Соскучилась я. Без тебя в этом дурдоме пусто и уныло, как Печорин уволился — вообще мрак. Психи, бумажки, суды, новые ворота, Карташова со своими техпаспортами. Скучно.

Она крутанулась в кресле, откинула назад черные волосы. На свои сорок два Маша-Даша не выглядела, одевалась модно и дорого, красилась в меру и со вкусом, сигареты курила приятные, качественные. Не зря все знакомые начальники да министры её любили.

— Недоразумение твое как, не заговорило еще? — небрежно спросила Марья Васильевна.

— Нет.

— Ну и ладно. Чего на часы-то косишься? Пора тебе?

Косился Артемий вовсе не на часы, а на портрет нынешнего президента с загадочной улыбкой Моны Лизы. За коим надом Крамолова его повесила? В интерьер кабинета президент не вписывался совершенно.

— Пора, тетя Маша. Приятно было поболтать.

— Так разве ж это болтовня? Так, обмен речевыми потоками. Теряешь форму, Воропаев. Смотри там, с женушкой своей немой и чувство юмора не потеряй. Если я простила, то родина не простит.

— Спасибо, что прикрыла.

— С тебя причитается, — главная ведьма поднялась с кресла, достала из шкафа выглаженный халат. — Предлагаю встретиться вечером и всё обсудить, ресторан "Корона" подойдет. Зная, что все твои деньги давно склеваны одной печально известной курицей, я угощаю.

— В другой раз, Марья Васильевна. Не обессудьте.

— А когда он наступит, другой раз этот? — совсем иным тоном спросила Крамолова. — Неужели тебе сложно куда-нибудь со мной сходить? По-дружески, всего однажды! Не свихнется твоя благоверная, не убудет с нее!

— Спокойно, Маша, я Дубровский. Неужто Симбу кондратий хватил, и тебе поужинать не с кем? Из меня плохая компания, госпожа начальница, только деньги твои прожру.

— Да при чем тут деньги? — она рванула пуговицу халата. — При чем тут деньги?!

Белый кругляш брякнулся об пол. Главврач уставилась на одиноко торчащую нитку.

— Успокойся, — пуговица вернулась на место, — нервные клетки не восстанавливаются. Теряешь форму, Крамолова. Раньше тебя не волновала такая чушь.

— Иди ты к черту! — она отвернулась, до крови закусив нижнюю губу. Ощутив на языке привкус помады, сплюнула. — Пошел вон, говорю!

Он ушел, а она открыла электронную почту. Запустила в печать акты, сохранила письмо для юриста. Допила кофе. Рявкнула на секретаршу. Не жуя, проглотила конфету. Да плевать ей на всё! Подумаешь, какие нежности! Спать с ней, значит, не побрезговал, а в ресторан сходить — кишка тонка. Хотя тут Мария погорячилась: Воропаев понятия не имел о той единственной ночи. Забыл и никогда не вспомнит, виной всему — разбавленный моррий в шампанском. Что праздновали? Кажется, юбилей Галантиной. Артемий тогда только-только вливался в их дружный коллектив и пить не стал бы, не уговори коллеги. Одного глотка хватило за глаза: помимо моррия ведьма намешала туда других, не менее забавные составляющих. Детектор ядов не спас, и от ворот поворот с фантомом главврачу компенсировали с лихвой...

Она не любила его, боже упаси! Так называемая конфетная "любоуффь" не вызывала в черствой душе Крамоловой ничего, кроме гадливости. "Я люблю себя, и мы со мной очень счастливы". Хотела — да, но не любила. С ним ей было хорошо, спокойно как-то и одновременно весело. Не страдая избытком скоромности или комплексом неполноценности, она сразу предложила Воропаеву перевести отношения в другую плоскость. Без обязательств, без претензий. Он отказался, и главврач, хоть убейте, не поняла причины отказа. "Я, Мария Васильевна, без любви не могу". Ну-ну, кто бы говорил! Жена Галина супружеского долга, считай, не исполняет, Верой Соболевой к тому времени еще не пахнет. Чумной, что ли? Да нет, не чумной, просто патологически честный. Порядочный, мать его так! Вот и возник у нее эффект кукольной фабрики. С того самого дня все любовники главной ведьмы были зеленоглазы и черноволосы, исключение составляли некоторые полезные в материальном и служебном плане личности.

Когда на горизонте замаячила бледная немочь, Крамолова первой сообразила, что к чему. Ну, практически первой: гораздо позже Воропаева, но раньше Соболевой. Его мучения казались вполне заслуженными. Сначала — чисто физическое влечение мага к человечке. Финт сознания, такой вот странный выбор. Эк его трясло, вспомнить приятно! Но морализм, видите ли, не позволял подкатить к практикантке. Марью Васильевну искренне забавляла выбранная им тактика. Прижми он тогда девчонку к стенке, неизвестно, чем бы всё кончилось, но Воропаев ухитрился остаться в рамках, сдержать "прекрасные порывы", и еще долго потом держался, насколько ей известно.

Не послушал глупый мальчишка добрую тетю Машу, вот и мучается теперь. Заболел и, судя по экстерьеру, конкретно. Дурак. Комсомолец армянский. Променял райскую птицу на курицу...

— Мария Васильевна, — в кабинет робко заглянула Сонечка, — там больная пришла, насчет выписки. Впускать?

— Впускай... Стоять! На вот, конфет возьми. Да не стесняйся, бери побольше! Надоели они мне хуже горькой редьки.

* * *

Провозившись с пациентами почти до половины первого, Воропаев планировал закрыться в кабинете и спокойно пообедать. Он предупредил Веру и уже поворачивал ключ в замке, когда кто-то дернул дверь с той стороны. Нос к носу с ним стоял Валера-электрик.

— Здрасьте! Я тут, эта, документики принес, — прокартавил высокий прыщавый лоб в красной кепке. Козырек кепки был лихо сдвинут набок.

— Ну, заходи, раз принес. Много документов?

Стопка в веснушчатых руках смотрелась внушительной.

— Да не, не особо вродь. Туточки из бухгалтерии, туточки из поликлиники. Шельтик просила ей после обеда перезвонить, насчет Хол-мо-ро-го-вой какой-то, — Валера постучал пальцем по оранжевому стикеру поверх поликлинической папки. — Говорит, типа срочно. А это толь от Сториковой, толь от Черкушиной — я не понял.

— Разберемся. Спасибо за помощь, Валера.

— Да фигня, обращайтесь.

Парень поправил свою красную кепку и пошел раздавать остатки даров. Воропаев же запер дверь, подергав ту для верности, и включил дышащий на ладан чайник. Есть хотелось просто зверски, пирожки Игоревны оказались как нельзя кстати. На "подремать" времени не хватало, поэтому Артемий уселся за разбор документов. Макулатуру из бухгалтерии подмахнул не глядя, запрос насчет Холмогоровой отложил в сторону. Узнает, обращалась ли к ним такая гражданка, а уж потом позвонит Шельтик.

Среди бумаг "толь от Сториковой, толь от Черкушиной" обнаружился неприметный белый конверт. Дежавю, однако: точь-в-точь такой же конверт получила меньше года назад Крамолова. Ни марки, ни адреса, только в графе "кому" значилось: "Воропаеву".

— Отлично, — буркнул Артемий, проверяя письмо магией, — только этого мне не хватало.

Интересно, о чем ему может писать Бестужева? Опять считалочки? Любопытство не порок, а большое свинство... Справедливо рассудив, что лишних знаний не бывает, зав терапией вскрыл конверт ножом для корреспонденции.

"Не тратьте время на поиски автора этого письма, — сообщала бумага четырнадцатым шрифтом, — т.к. слишком много физических лиц заинтересованы в сохранении моего инкогнито. Пишу без надежды на сотрудничество или какую-либо помощь с Вашей стороны, руководствуясь остатками гражданской сознательности. Я знаю, что скоро умру, но перед смертью хочу оказать Вам и Вашим близким единственную возможную услугу. Надеюсь, это хотя бы частично искупит мой тяжкий грех и неизгладимую вину перед Вами.

Не желая иметь никаких дел с небезызвестной Вам И. Бестужевой, невольно вхожу в число её сообщников. С недавних пор мне известно о её новом плане. Ирен необходимо любой ценой ослабить Вас, и как можно скорее. Не спрашивайте зачем — этого я не знаю, но она попытается добраться до одного из Ваших ближайших родственников. Думаю, уточнения здесь излишни.

Опасайтесь Вашей бывшей жены: она попала под влияние Бестужевой и заключила с ней сделку. Следите за любыми контактами, не исключено внезапное ментальное воздействие. По возможности заберите к себе сына, не спускайте глаз с Веры. Она сейчас наиболее уязвима.

Тешу себя надеждой, что письмо передадут до того, как станет слишком поздно. Проконтролировать не могу: за мной ведется круглосуточное наблюдение. Ирина мне больше не доверяет, но дезинформация исключена. Дабы убедить в своей осведомленности и искренности намерений, сообщаю: Ваша болезнь не случайна. Бестужевой не удалось добраться до Вас таким путем, и она отменила заклинание. Жар спал позавчера, между четырнадцатью и пятнадцатью часами дня — спросите у Вашей жены. И еще, к делу привлечен древний вампир. Кому, как ни Вам, знать, чем в таком случае всё может кончиться.

Прощаюсь, вполне возможно, навсегда. Будьте начеку. Письмо сожгите"

— Да уж, старина Лажечников отдыхает, — пробормотал Воропаев, — добрый Эйхлер нервно смолит папиросу. И не поймешь даже, кто мне телеграфирует, мужчина или женщина. Что тогда об имени говорить?

Обед давно кончился, а Артемий так и не открыл дверь. Кто-то стучался к нему — не ответил. Валера сказал, что бумажки либо от Лены-юриста, либо от Лены-бухгалтера. Не поленившись, Воропаев по очереди набрал обеим.

— Белый конверт без марки? — уточнила юрист. — Да, был такой. Его от Черкушиной принесли, я еще подумала, что ошиблись, и переправила к вам. А что, с тем конвертом что-то не в порядке?

— Сторикова вернула договор на поставку медикаментов, и в файле лежал этот конверт, — заявила бухгалтер. — Ну, я и передала его с Валерой. Разве не надо было?