Чёрное сердце 3 часть

Нахожу силы, судорожно цепляюсь за борта лодки и заставляю себя подняться хоть на колени. Мы приближаемся воротам. Только подплываем — они приветливо отворяются, и мы причаливаем к берегу Леты. Уже в Лимбе — металлическом чудовище. Стены и длинные сваи, сложенные в жуткую конструкцию, а точнее, свалены грудой, давят со всех сторон. Нагромождение блоков, ступеней, арок, колон... В полном беспорядке.

На неверных ногах ступаю на твердь, — точно окунаюсь в иной мир. Холодный, отталкивающий, непригодной для существования. Никогда прежде не смотрел на город такими глазами как сейчас. Всё же жизнь с людьми сделала из меня большего человека, чем думал. Сострадание? Никогда себя на нём не ловил, но когда на тебя обрушиваются стенания мириад голосов, а их боль пронизывает точно спицы клубок ниток, остаётся лишь взвывать от ужаса и биться в агонии вместе с ними.

Иду неспешно, прислушиваясь к ощущениям. Пытаясь вычленить те важные, подсказывающие: есть ли здесь Ивакина. Шаг за шагом углубляюсь в толпу, и уже вскоре меня окружают тысячи людей. Настолько похожих в горе друг на друга, что толком не отличить, где мужчины, женщины, дети. Голые, исхудавшие до костей, с безликими лицами — лысые, с впавшими безжизненными глазами, бледно-синюшными губами. Тянут тощие руки, стонут тягучим многоголосым воем.

Едва заметные прикосновения сотен рук, становятся грубее, настойчивей. Всё сложнее двигаться — проседаю под натиском. Сопротивляюсь навязанным ощущениям и стремительно продираюсь. Получается с трудом, ведь цепкие пальцы, как назло, хватают до боли, удушения. Вещи трещат — меня, будто раздирают на части. Одежду стаскивают клочками: лишаюсь куртки, футболка следует за ней. Времени отбиваться нет, да и не уверен, что смог бы. Слишком много народу. Хорошо, что джинсы так просто не снять. Постепенно чувства притупляются, жалость и сострадание отступают, на их место приходит злость и брезгливость. Уже без аккуратности расчищаю дорогу, но, чёрт возьми, силы тоже иссекают, а толпища такая, что ввек не справиться...

Продираюсь, до помутнения в глазах и хрипа в глотке — конца чудовищной толкотне и Лимбу нет. Без раздумий цепляюсь за первую попавшуюся металлическую перекладину над головой. Подтягиваюсь, еле стряхивая пиявок-грешников, так и норовящих следовать за мной, а вернее, на мне. Сажусь, шумно дыша и, оглядываюсь, редко дёргаю ногами, не позволяя прыгающим душам повиснуть на мне. О, это конструкция — каркас небольшой лестницы, только с высокими ступенями-турниками. Чуть отдохнув, ползу дальше.

Точно акробат, перескакиваю на пролёт вперёд, опять подтягиваюсь выше. Встаю в рост, всматриваясь в город. Он кишит грешниками и если идти понизу, меня задавят массой. Если ползти поверху, будет сложно, местами опасно, но зато без компании и видишь, куда двигаться — к дальней лестнице у самой городской стены.

Какое-то время, словно прохожу в армии физподготовку. Где ползком, где прыгая, где подтягиваясь и перескакивая... Усталость даёт о себе знать — всё чаще руки соскальзывают, ноги запинаются. Порой окунаюсь в прострацию и выныриваю только, когда в очередной раз чуть ли не сваливаюсь с металлической конструкции. Заветная цель близка, а силы на исходе.

Опять подтягиваюсь 'на автомате', ухаю в темноту и лечу в кромешной пустоте. От резкой боли распахиваю глаза, хриплю, скорчившись на земле. Твою мать! Даже проорать в одиночестве нельзя — меня со всех сторон обступают грешники.

Нужно вскакивать, а не то задавят. Точно пьяный воздеваю себя на колени. Упираясь руками в землю и, стиснув зубы, поднимаюсь на ноги. Шатает, мотает, едва распихивая народ, бегу к лестнице, показавшейся совсем рядом. Словно таран, сношу последнюю толпу душ — мешающихся на пути, — и бодро, как только позволяет усталость, мчусь наверх. Преисполнен радости, но она шаг за шагом испаряется. Ступени будто не имеют конца... Лестница в небо.

Ненавижу Ад! Ненавижу круги! Ненавижу Ивакину и её дурость!

Уже опять запинаюсь, соплю, лёгкие цепляют ребра. Сознание временами пропадает, как перебираю ногами — не соображаю. Когда, вынырнув из очередного небытия, ясно вижу последнюю ступень и больше ничего — конец пути... не успеваю затормозить — валюсь в непроглядную темноту...

Глава 12.

Сердце сжимается до размера мелкой бусины, в ужасе несётся так стремительно, что вот-вот пробьет грудь. Желудок прилипает к глотке и уже, когда готовится вылезти наружу, падаю на что-то мягкость. Испуганно распахиваю глаза, дико оглядываюсь. Мегаложе... Правда его, как такового, не видно, но этого и не надо — оказываюсь в море обнажённых тел, переплетенных, совокупляющихся. Повсюду руки, ноги, головы, зады, груди... Какой-то голый ужас! Если удаётся разглядеть в каше лица, не отпускает мысль: то ли под наркотой, то ли утрахались до такого изнеможения, что уже ни черта не соображают. Они кишат — я в гуще танца страсти, порока и разврата. Подняться не могу, меня настойчиво тянут обратно. Обвивают, ласкают — тело горит под наглыми прикосновениями, поглаживаниями. Впервые осознаю, что вырваться из такого плена не каждому под силу. Я вместе с ними — общая масса. Скользкая, потная, жаркая...

Отпихиваю одного, моими губами завладевает другой — увлекает вниз. Толком не соображаю кто, что. С большим рвением отталкиваюсь, злюсь, скидываю с себя одну девицу, умудрившуюся вмиг оседлать и весьма умело исследовать моё тело. Когда её рука сжимает восставшую независимо от моего истинного желания плоть, понимаю, что уже раздет. Толпа меня если не имеет, то уже на грани.

Пугливо вцепляюсь в запястье с ловушкой для душ и почти ору от счастья — она на месте. Не успеваю вскочить — на меня усаживается блондинка с пышными формами. Страстно дыша, впивается томным поцелуем, обвив руками и ногами, точно удав жертву кольцами. Яростно разжимаю смертельные оковы, сбрасываю развратницу прочь. Она заваливает, но обиды или злости на лице нет — её тотчас загребают в ближайшую групповуху, и блондинка со стоном присоединяется к акту.

Какой-то ужас! Я в логове гадюк и у них брачный период!

Кое-как поднимаюсь, озираюсь — океан тел безбрежен, но мне нужно на выход. Чуть мешкаю — и вновь падаю в бесстыдный бассейн похоти. Еле вырываюсь из оков пленительных рук, ног, губ... Встаю, пошатываясь — меня не отпускают, настойчиво тянут обратно. Неспешно иду, пристально всматриваюсь в толпу. Вдруг... Что если... Не дай бог, конечно, но... Если Витка здесь. Не хотелось бы пропустить. Бред, знаю, да и сердце говорит: её здесь нет, но лучше держать глаза открытыми.

Продираюсь сквозь гущу, по дороге встретив пару знакомых блудниц из прошлой жизни демоном. Даже испытываю отвращение. Впервые посещает мысль: 'Как оказывается низко я пал, когда считал, что подобные радости — прекрасная, вольготная жизнь. Ни в чём не знать меры, иметь всех, когда хочу и как...'

Ничего ценного в себе не нёс. Только показуха и пустота, которую заливаешь из тысячелетия в тысячелетие спиртным, наркотиками: старательно заполняешь такими же нечистотами, какими был сам. Вот и получается в итоге — блевотина смердящая, ничего не представляющая из себя сущность, гниющий мозг и море, просто безграничное море самомнения, подкрепленного силой демона, уверовавшего в вечную безнаказанность. Замечательный набор дерьма! Так и есть, даже хочется поиграть в 'найди сто отличий'.

Плетусь, точно израненный зверь. Весь в царапинах. Плоть так болит, что вероятно, еще долго не встанет, — ведь каждой твари обязательно надо подержаться или ухватить. Авось, передумаю и присоединюсь к умельцам её растормошить. А хрен вам... мой хрен! Импотентом сделали, что б вас. Не уверен, что вообще после подобной заварушки, вид голого тела меня хоть как-то возбудит или заинтересует. Насмотрелся такого, что даже самый развращённый человеческий мозг с грязными, садомазохистскими замашками ввек не придумает. От всевозможного траха и обнажёнки уже тошнит.

Не знаю, как другие, но я только что задумался над значимостью и правильностью пуританского занятия любовью. Быстрый акт в миссионерской позе, чмокнулись, и спа-а-а-атеньки. Без лишних телодвижений и пустых разговоров по окончанию.

Настораживаюсь, заслышав нарастающий гул. Человеко-месиво точно не замечает, но мне не по себе. Нервно оглядываюсь, до рези в глазах всматриваюсь. Невольно прибавлю темпа... Уже бегу по 'клубку спаривающихся гадюк', вслед летят недовольные возгласы, но быстро умолкают. В спину толкают рваные порывы ветра. Нагоняет уже не гул — поднимается монотонный вой. Дыхание перехватывает. Испуганно оборачиваюсь. В лицо бью хлесткие заряды поднимающейся бури. По кишащему ложу — обители порока, — гуляют небольшие вихри. Втягивают сладострастников, точно пылесосы. Никто не пытается убежать, не замечают происходящего — продолжают сношения. Воронки шальными танцами расчищают тропинки и резко пропадают. На смену приходят всё более мощные порывы.

Срываюсь с места и бегу прочь, что есть сил. Дыхание сбивается — ветер настолько сильный, что невозможно и воздуха глотнуть — гортань обжигается, лёгкие иссыхают. Несусь на пределе возможности, хотя уже толком ничего не понимаю — сознание помутневшее, кислорода не хватает. Судорожно втягиваю, укрываясь то от режущих, то от колких разрядов урагана.

Уже мчусь 'на честном слове'... На миг теряю реальность — соскальзываю по потным, разгоряченным телам, неловко вскакиваю, но вновь запинаюсь и ухаю в болото из грешников. Только успеваю хватануть воздуха, меня безжалостно всасывает в кашу сладострастцев... В бессилии сдаюсь, позволяю утянуть чуть ли не ко дну...

Меня жмут, мнут, ласкают, давят, целуют, кусают... Теряюсь в ощущениях, прострации и распахиваю глаза только когда чувствую свободу и лёгкость. С меня одного за другим точно слизывает обезумевших любовников. Впервые настолько рад участию в групповухе, даже не совсем участию — обездвиженному лежанию под грудой трущихся о тебя тел. Они — защита от смерча! А ему благодарен за спасение от слетевшей с катушек толпы извращенцев. Нет-нет, да и избавляет от назойливых любвеобилов.

Терпеливо жду большей свободы. Впадаю в плохенькую, но медитацию. Закрыв глаза, расслабляюсь. За временем не слежу, прислушиваюсь к голосу плоти. Чуть отдохнув, набравшись сил, распихиваю оставшихся на мне. Сажусь, с удивлением отмечаю, что 'грядки' грешников прилично поредели. Нет, их, конечно, бесконечное море, но весьма убывшее, точно случилась отмель. Заряды ветра стихают, но вновь танцуют вихри.

Встаю, безжалостно откидывая девиц и парней, так и норовящих меня вернуть на место и снова бегу по телам. Шаг за шагом даётся всё трудней — от безысходности оглядываюсь, пытаюсь высмотреть хоть какую-нибудь границу, окончание лежбища. Обречённо останавливаюсь, уместив руки на бёдрах. Прерывисто дышу. А что если нет края? Что, если единственный выход — смириться и попасть в воронку? Она ведь куда-то уносит людей? Твою мать! Суккубус же говорила: на втором этапе — благоразумие спасёт! Не надо горячиться...

Трезвость ума, разумные решения.

Так... Кто из демонов может управлять грозами, смерчами, ураганными ветрами? Кхм... Крутиться на языке, имя... имя... О, чёрт! Это же Фурфур! Управляет стихией ветра с помощью помощников — бесов. Если не изменяет память, Фурфур всегда развлекается в компании. Неизменными дружками: Асмодеем, покровителем блуда, похоти, ревности, мести и Велиаром, любителем азартных игр, лжи, содомии.

Бесы, пока хозяева развлекаются, отсеивают души — раскидывают по другим кругам. Не все ведь провинились в чём-то одном, бывают и многогрешные личности. Их-то смерчи и утаскивают.

Мысль не очень приятная, и даже вряд дли разумная и, уже тем более, поступить соответственно предположению — глупее не придумаешь, но раздумья прерывает очередной мощный порыв. Так сильно дёргает вперёд, что едва не заваливаюсь на кишащую груду тел. Обернуться не успеваю — подхватывает яростная струя, затягивает в удушливый водоворот, несёт... несёт... Глаза режет, бьюсь о таких же грешников, в голове нарастает звон, подступает сумрак.

Провал... Опять накрывает небытие.

Глава 13.

Прихожу в себя от испепеляющей жары. Меня будто подогревают на огне. Порываюсь открыть глаза — не выходит. Веки опухшие, режут от боли. Сквозь сжатые зубы, прорывается хрип. Тело не слушается. Кости, словно побывал в камнедробилке. Во рту такая сухость, которую не испытывала почва даже в самых и знойных районах Земли. Глотнуть воздуха не получается — в горле словно пробка. С треском в жилах сгибаюсь пополам и захожусь рваным кашлем. На губах сладость. Сплёвываю, не вижу, что, но явно харкаю кровью. Неверной рукой смахиваю тёплую струйку с подбородка. Ладонями, головой упираясь в землю, и поднимаюсь на карачки. Через 'не могу', воздеваю себя на ноги. Из маломальского прищура, получившегося ни с первой попытки, всматриваюсь в ослепляющую пустыню. Огненно-золотой песок... Жгучее солнце... Гниющее месиво чужой плоти, источающее тошнотворное зловоние. Не то, что бы брезговал, не то, что бы подобного не встречал, но мой желудок оказывается куда слабее разума — рвота стремительно прокатывается по обезвоженному пищеводу и откликается горечью в обсохшей глотке.

Никогда не думал, что подобное может принести облегчение, но... как же хорошо, что блевать нечем!

Через силу отдышавшись, открываю глаза сильней. Что ж... Моя теория была верна. Даже не знаю, радоваться ли, что грешил безбожно, но испытания не закончились первым или вторым кругом. Остаётся только восхититься задумки Мулцибера — не с балды строил каждый ярус, пытался творчески подходить к проектированию. Не знаю, кто поджидает на следующем круге, мне бы пройти этот — 'трупная' пустыня под жгучим солнцем.

Вдыхаю смрад полной грудью — уж лучше привыкнуть, будет проще. Подавляю очередной тошнотворный позыв и бреду, чавкая по гниющей песочно-трупной почве, кишащей червями. Куда? Вперёд! У меня только такая дорога. Главное, не стоять, ведь время не только поджимает, но и убивает! И так, хрен его знает, сколько уже в Аду. Хорошо, что течение время Земли отличается от местного! Правда, даже не знаю насколько — никогда прежде не задумывался. М-да... Плетусь, а от осознания, что потратил сотни веков в пустую на низменности и тщедушности, хочется слиться с разлагающей массой.

Под нещадными лучами солнца, нет-нет, да и проваливаюсь в небытие. Когда выныриваю, то оказывается, что ещё иду. Не уверен, что жив, но двигаюсь явно по инерции, на ногах держусь только остатками силы воли, шепчущей всё слабее: 'Витка не должна достаться другим. Она твоя...'

О, да! Кто бы что ни говорил, но самый мощный допинг — нарциссическая ревность. Как представлю, что Ивакина может оказаться в чьих-то руках, — более нежных, трепетных, или более грубых, жестоких, — настолько заряжаюсь энергией в желании порвать на части любого урода, посмевшего к ней прикоснуться, что даже шаг ускоряется. Только я имею на ней права! И на правах собственника буду стоять до последнего, чтобы завладеть, принадлежащим мне! Пусть сдохну. Мне не в первой! Но умирая, хочу знать, что она моя. Что простила... Что любит... Что хочет быть со мной...