Бег. Послесловие.

— Глупая версия.

— Я понимаю, — соглашается он. — Но вы так старательно использовали приемы начального уровня. Мне представляется, что именно в этой мере должны владеть ими такие персоны.

— И как? Это лестно, или нет?

— Скорее нет. Не обижайтесь.

— Курсы, это не тот уровень, — соглашаюсь я. И продолжаю: — А вы, значит, продолжаете практиковать? Немного странно в нашем положении.

— Только, чтобы не совсем утратить квалификацию. Ведь, все мы рано или поздно вернемся, только вот с каким багажом?

— Что вы имеете в виду?

— Элементарные вещи, но вам они вероятно скучны.

— Нет, совсем нет. Продолжайте, мне интересно.

— Мы все возвращаемся, и это было предусмотрено с самого начала, верно?

— Почему вы спрашиваете у меня?

— Вы не хотите говорить на эту тему? Резонно.

— Честное слово, я в абсолютной растерянности.

— Это уже переигрывание, и очень явное, — он укоризненно покачивает красиво седеющей головой.

— Нет, послушайте. Смотрите сами, — мы с женой только недавно получили назначение сюда. Новое место, совершенно новые люди, плюс некоторые личные проблемы...

— Вот именно. Это еще один кирпичик, — он щурится с улыбкой и пускает пару колечек.

— Кирпичик? Не понимаю.

— Ну, как же. Все должно быть подогнано. Разумеется, гладкая красивость показалась бы неестественной. Уж в такой-то степени ваши специалисты должны разбираться в человеческой психологии.

— Вы полагаете...

— Да, да, типичная, даже можно сказать — хрестоматийная ситуация о которой написаны сотни статей. Что может быть естественнее? Обычный кризис на границе трехлетия личных отношений.

Я гляжу на него молча, чувствуя, что лоб покрылся потом, и стараюсь не глядеть на Лену. Он, разумеется, это отмечает, но расценивает в соответствии со своей идеей.

— Вы почти ввели меня в заблуждение. Все выглядело вполне естественно — некоторая личная отстраненность, повышенная корректность в построении фраз, когда вы с партнершей общаетесь. Очень чистая игра и именно ее чистота убеждает меня в правильности моего предположения.

— Но, вы же сами утверждаете, что наши отношения показались совершенно естественными.

— Да, они естественны, и, даже неизбежны в обычных условиях. Но не здесь. Три года тут, и три года на Земле — две большие разницы. Вы, допускаю, не подозреваете об этом. Но, я, как уже говорил, старался не утратить квалификацию, наблюдая за окружающим миром. Конечно, практика у меня была неизбежно ограниченной, но зато более обычного тщательной. Уверяю вас, в вашем поведении заметен наигрыш. Не особо сильный, но вполне отчетливый.

— И, поэтому, исходя из таких фактов, вы строите версию, что мы являемся, являемся ... — запинаюсь в нерешительности, не уверенный, что будет лучше — засмеяться или возмутиться. Но он спокоен.

— Давайте не будем обсуждать этот щекотливый вопрос? Мне кажется — так будет удобнее для всех.

— Давайте, — соглашаюсь с облегчением. И, с любопытством, спрашиваю: — Ваша привычка все время смотреть мне в подбородок как-то связана с Вашим предположением?

— Неужели, это так заметно? — он, похоже, искренне огорчается и на несколько секунд задумывается о чем-то, потом продолжает: — Нет, уверяю, все это никак не связано с нынешним положением вещей.

— А с прошлым? — интересуюсь совершенно бестактно. Но тут уж ничего не поделать — запасы моей тактичности на сегодня исчерпаны. Он, похоже, не обижается. Вместо этого, сделав пару глотков из кружки, интересуется:

— Ваш диагноз, и жены, если не возражаете? Возражения у меня, положим, есть, но его прямодушие и какое-то наивное нахальство скорее умиляют, и я только чуть пожимаю отрицательно плечами, и сообщаю нужную информацию.

Он сидит некоторое время, что-то бормоча про себя, покусывая губы и глядя в пространство, потом утвердительно кивает головой и заключает:

— Все сходится. Возможно, при тщательных расспросах, найдутся нестыковки, но в целом, мда-а...

— Не слишком ли много "но"? — интересуюсь в свою очередь. Он не обижается, только чуть улыбается и машет трубкой.

— Теперь Ваша очередь, — напоминаю осторожно. Он кивает и чубуком легко постукивает себя по уху. Некоторое время разглядываю его внимательно, потом уточняю:

— Что-то с сосудами?

— Почему с сосудами? — искренне удивляется он. — Сосуды у меня в полном порядке, а вот про слух ничего подобного не скажу.

— Но, этого не может быть.

— Почему же? Вы думаете, что мои проблемы слишком незначительны?

— Нет, не из-за этого. Но, как-то все слишком подогнано. Вы не обижайтесь, но с моей точки зрения, Вы гораздо более подозрительная фигура, чем я.

— Что же тут подозрительного?

— Эта манера — она предполагает, что вы до сих пор сохранили привычку следить за артикуляцией губ собеседника. Не слишком ли откровенный намек? Все же — срок, проведенный вами в этих местах солиден. Мне кажется — привычка должна была давно отмереть.

— А я ее культивирую специально.

— Смеетесь, или серьезно?

— Вполне серьезно. Стопроцентный слух и зрение — именно то, что нужно для такого развлечения.

— Зрение, согласен, а слух то тут при чем? Или оговорка?

— Ничуть. Знаете, на каком расстоянии человек с хорошим слухом может слышать легкий шепот?

— Метров десять?

Он немного разочарованно вздыхает:

— Интересовались этим вопросом?

— Да нет, пустяки. Читал когда-то и где-то, что Паганини слышал шепот на таком расстоянии.

— Паганини, это конечно, фигура. У обычного человека похуже выходит — в норме около шести метров. Но и этого вполне достаточно, особенно, если учесть, что в нашем благословенном мире шепчутся только влюбленные, да шпионы в глупых детективах. Первых я подслушивать и не собираюсь, ну, а со вторыми, кажется, близко не встречался.

— Ну, почему же. А, как же наши заботливые особисты? Кстати — парочка из них о чем-то говорит недалеко от нас. Может, попробуете прочитать по губам, о чем они беседуют? Уж, не о нас ли?

Он бросает взгляд в сторону, несколько секунд всматривается и небрежно поводит пальцами, отбрасывая тему:

— Пустяки. Обсуждают качество напитка. Да, и о чем им, собственно, говорить?

— Вы уверены?

— Конечно. Да вы и сами прекрасно можете понять, о чем они говорят, а потом, если пожелаете, как-нибудь похвастаться в кругу друзей, как читали с губ у всамделишных шпионов.

— Вы считает, что все дело в слухе?

— В большей мере. Слух, это ведь не шутки. Шесть метров, ха! А сорок не хотите?

— Ну, это явное преувеличение.

— Отнюдь. Если человек говорит нормальным голосом, то это средняя дистанция восприятия. Вы просто не используете этот аппарат в полной мере. Все эти детективы, свободно читающие по губам не слыша ни звука — вздор.

— Личный опыт?

— Статистика, всего лишь обычная статистика. У реальных людей с поражением слуха, процент распознавания речевого текста даже от хорошо знакомых людей обычно не выше семидесяти процентов. А, с незнакомыми, он падает до ничтожных десяти-двадцати процентов.

— Ну, разумеется. Есть просто ложь, большая ложь, и статистика, — подразниваю его старым афоризмом. Борис мгновение смотрит на меня сердито, а потом весело смеется.

— Неплохо, — говорит он, с улыбкой делая очередную затяжку. — Будем считать, что боевая ничья. Но реальности она не отменяет.

— Допустим. Тогда, как же вы работали по специальности?

— А вы думаете, что специалисты моего профиля требуются только полностью здоровым людям? К сожалению, нет. Конечно, были определенные сложности с работой, но, со временем все устроилось.

— А жена? Аналогично?

— Нет, нет, — он как будто даже немного обижается. — Но у нее родители с этой проблемой. Так что — она прекрасно разбиралась в ситуации к тому моменту, когда мы познакомились.

— И, вы ее оставили там на десять лет? И, даже ни разу не видели с тех пор?

— Интересное заключение. Почему же?

— Но ... — я в затруднении кошусь в угол, где наши женщины оживленно мнут какой-то вязаный шарфик.

— Вы странный человек. Нет, я понимаю, что определенные вопросы звучат естественно, но не знать таких простых вещей?

— Извините, — сердито прерываю его. — Предлагаю оставить в стороне эту блестящую версию.

— Как знаете, — соглашается он. — Тогда я должен сообщить, что жена моя все это время сидит напротив нас.

— Напротив? Правильно ли я понял?

— Абсолютно правильно.

— Но, как это может быть?

— А как, по-вашему, происходит это в миллионах семей? Вы полагаете, что болеть может только кто-то один?

— Вот как?

— Да, вот именно. Мы вместе прошли всю процедуру и отправились сюда совместно.

— Завидую.

— Пожалуйста. Я и сам себе готов позавидовать, кроме шуток.

— А, почему тогда планируете возвращаться?

— А, почему я должен тут оставаться? Что мне, скажу шире — что нам тут светит?

— Мир, спокойствие, налаженный быт.

— На ограниченном пятачке. Почти — необитаемый остров. Вы не задумывались об этом? Что человек — животное общественное, и такое ограниченное существование хорошо только до определенного предела. Дальше наступает деградация.

— Вы считаете, что все специально так спланировано, чтобы люди менялись? Допустим, ну а, если человек совершенно пассивный и его все устраивает?

— Помните еще теорию ценностей индивидуума по Маслоу?

— В принципе, да.

— Все же, давайте снова все повторим. На чем строятся ценности человеческой личности? Маслоу выстраивает их в виде пятиуровневой пирамиды. Берем нижний уровень, — он взял из корзиночки и аккуратно выложил на столе цепочку орешков. — Это самый физиологический минимум. Еда, сон, воздух, наконец. И прочее в этом роде, абсолютно необходимое для существования живого организма. И, на первый момент, этого вполне достаточно. Однако, на второй момент обнаруживается, что этого маловато даже для просто комфортного растительного существования, уж не говоря о развитии. И мы приходим к проблеме безопасности. Будет безопасность — хотя бы на уровне личного ощущения — будет и дальнейшая жизнь. Иначе — хрумканье челюстей и зловонное дыхание динозавра — все, что составит ваш личный опыт познания окружающей Ойкумены. Красивое словечко — верно? Придумано древними греками, для обозначения нашего дивного мира. Итак — мы выстроили второй уровень пирамиды для нашей Ойкумены — уровень безопасности. Он вилкой подталкивает орешки и любовно выкладывает им второй ряд своей мозаики.

— Вы еще не спите?

— Пока нет, — отвечаю с небольшой ехидцей. Он улыбается и пускает в сторону большое облако ароматного дыма.

— Поверим на слово, не пытаясь проникнуть в нюансы. Итак — вы выспались и сыты. Не так и мало, но все это пока на уровне животного царства. Если бы человек был только курицей без перьев, ему бы этого хватило. Но, вот незадача — ему этого мало и он мечтает о большем. Ведь он уже не просто накормленное и отоспавшееся животное. Тут он уже личность, имеющая определенную объективную ценность в окружающем мире. И не только для земноводных ящеров. И он мечтает. Для начала — о скромном, и при этом — воспетом тьмою певцов и поэтов. То бишь — о любви и чувстве нужности. Вот вам и третья ступенька, или уровень нашей пирамидки. Пардон, у меня кончились орешки. Не передадите ли ваши на пользу науки? Спасибо. Казалось бы, все — что может быть выше любви? Трубадуры ответили бы, что выше быть ничего не может, и вызвали бы на поединок любого, кто возразит им. Но очкастый и бородатый Маслоу был уже не особо молод, когда шлифовал свои теории. А, может — у него как раз случилась проблема на личном фронте, кто знает? Короче — он объявил, что любовь не исчерпывает всех человеческих чувств и ценностей. Как грубо любят выражаться мои соотечественники — любовь зла, полюбишь и козла. Вас это шокирует?

— Нет, почему же. На основе сердца горестных замет, могу подтвердить.

— Ого! Даже Пушкин? Ну что ж, прекрасно, приятно иметь дело с так хорошо подготовленным ... кхм... индивидуумом. Итак, что нас ждет выше?

— Затрудняюсь сказать сразу.

— Обычная вещь. Теория уже позабыта, а практика пока не накоплена. Видимо, пока не сталкивались, но все познается со временем, так что — не теряйте надежды. Ступень актуальная, потому что, на ней покоится некое чувство, которое сложно обмануть даже любовью. Это чувство называется — самоуважение. Согласитесь — других мы обманем, а вот с собой это сделать проблематично.

— Ах, обмануть меня несложно, я сам обрадоваться рад.... Бывают ситуации...

— Опять Пушкин? Прекрасно, с его авторитетом спорить сложно. Вероятно, бывают, но наш профессор считал, что их количество исчезающе мало. А, может, он слишком хорошо думал о человечестве. Выложим еще один рядок пирамиды — заметьте — он коротенький, мы уже у самой вершины. Помните, что там на вершине?

— Видимо, — высший уровень развития человечества? Согласно логическим выкладкам классиков марксизма? А может и по теориям Даниила Андреева?

— Это слишком глобально. Оставим что-то и будущим поколениям. Но в чем-то вы и правы. Похоже, Маслоу был порядочным идеалистом в самом бытовом смысле этого слова, так как на вершину пирамиды он установил самореализацию, которая не имеет пределов.

— Почти коммунистический манифест.

— Не совсем. Джек Потрошитель, вероятно, считал, что достиг в самореализации самых вершин.

— Джек Пэ должен был свалиться в душевных муках еще на третьей ступеньке. По крайней мере, если правы те, кто считает его преступления плодом чувства собственной неполноценности.

— Вижу, что пример был неудачен и предлагаю не искать столь же неаппетитных новых. Как смотрите на мое предложение?

— Автор ведь не я.

— Согласен и признаю ошибку. Может, вернемся к нашим баранам и посмотрим, как все это связано с нашей прекрасной жизнью?

— Будет интересно послушать.

— Опять поверим на слово. Итак — краткий ввод в теорию закончен. И, что из нее следует?

— Знаете, док. Могу я вас так называть?

— Лучше просто Борис.

— Знаете, Борис, язык и у меня достаточно гибкий, так что следовать может много чего. Может, подкинете намек?

— Грубо говоря — на какой ступени мы сидим в этом кусочке Ойкумены?

— Вот о чем идет речь? Ну, думаю, что где-то на третьем с переходом на четвертый и пятый.

— Извините — где тут виден четвертый и пятый уровень? Тут и третий — то часто под большим вопросом. Не зря для оживления легенды вы использовали ..., ах, да, вам же не понравились мои намеки.

— Но, самореализация тут имеет место быть.

— На уровне замены датчиков? Дешево и сердито.

— Ну, почему. На нас держится...

— Бросьте эти рассказы для проблемных детей. То есть, не спорю — кое-что мы получаем, и, даже, довольно много. Но все это — в самом счастливом случае только третий уровень, а человеку свойственно его перерастать.

— И, на это отводится десять — пятнадцать лет?

— Запомнили мои цифры и усомнились? Около того. Многим и этого не хватает, только человек существо комплексное. В нем вполне могут уживаться одновременно несколько уровней. Собственно — эти годы уходят не на физическое восстановление, а на попытки простить.