Как Веприк, сын Тетери, маманю спасал

— Конечно. Ну... Киев есть, мать городов русских. А на что тебе?

— Так как нам по-вашему начинать? "Как во селе да во Березовке, да рядом с другой Березовкой, за которой еще есть Березовка, ах да жила краса-девица"?!

— Молодец, Фудя! — загомонили мужики. — Вот как плетет складно!

— "Ой да то не зоренька ясная,

Ой да не рябинушка красная,

То живет да во Березовке, (а за ней еще Березовка, а за той еще Березовка),

Краса-девица, ненаглядная!" — мечтательно повторил Бобрец. — Ох, прямо за душу берет! Ай да Фудя!

— Да, — скромно согласился грек. — Есть в этих строках какая-то примитивная прелесть...

— Нам бы теперь ее выучить, эту песню...

— Как?! Это все, то вам нужно? — изумился Фукидид. — А как же долгие зимние вечера — как же вы будете петь такую короткую песню?

— Ничего, мы ее повторять будем, — пообещал Пятак Любимыч. — Нам бы хоть это все запомнить.

— Я мог бы слова написать, — потер свой большой нос Фукидид. — Но у меня нет с собой письменного прибора... Воска в ваших дремучих краях, конечно, нету?

— Воска у нас сколько угодно, — успокоил его Добрило, сунув руку за пазуху и вытащив пчелиные соты.

Никеец оживился, поискал вокруг себя глазами, выбрал деревянную неглубокую мисочку и старательно натер ее донце воском. Затем, шепотом сам себе диктуя, довольно долго что-то там царапал острой палочкой на воске. Наконец он вручил свое произведение народу: скопление каких-то казюлинок, как птичка лапками ходила. До того момента ни один из березовцев никогда не видел, чтобы слова писали... Миска долго ходила по рукам, все качали головами, интересовались и потом отдали ее назад, так и не поверив, что грек изобразил на ней все, что только что сочинил.

— О, невероятная русская простота, — пробормотал грек. — Ладно, повторяйте все за мной... А кто это мне рожу на поэме накарябал?!..

Бортники недолго собирались: не прошло и трех дней, как они, починив старые гусли дедушки Любимыча и сделав из дерева пару дудочек, разошлись выступать по деревням: Бобр с Добрилой налево, Пятак Любимыч с Бобрецом направо.

Грек немного удивился исчезновению приятелей, но Веприк сказал ему, что бортники идут в лесу по следу большого стада пчел и Фукидид поверил, потому что про зверей знал очень мало: только про тех, с кого можно шкуру снять и продать. Греческий купец видел, какие шкурки приносит с охоты Веприк и глаза его разгорались от жадности.

Мальчик ходил в лес с Малом, чудородовым братом. Мал помогал ему, но сам все время приглядывался к его повадкам и местам, в которых Веприк ставил ловушки: маленький охотник лучше чувствовал, где их ждет добыча. Охота была неплохой, хотя до Тетери, конечно, им было далеко.

— Вы не представляете себе, какова цена этих мехов на юге! — волновался Фукидид, разглаживая кунью коричневую шкурку. — Весной мы все вместе поедем в Киев! Я самолично повезу эти меха в Никею и в Константинополь! О! Как удивятся мои родные! Я явлюсь в драгоценной, прекрасно выделанной по секрету русских мастеров, шкуре носорога...

— Кого шкуре?

— У вас не водятся носороги? — с подозрением спросил Фукидид. — Ладно, кто же у вас водится?

— Ежики, — подсказал Мал.

— Мех дорогой?

— Дорогой. И очень редкий, — заверил Мал без тени смущения.

— Ладно. Тогда я явлюсь в шкуре ежика...

— Да, твои родные очень удивятся, — согласился Веприк. — Когда ты к ним заявишься в шкуре ежика.

Стрибог, хозяин ветров, не заставил себя ждать: принес мороз от северных морей и навалил вокруг деревни высокие сугробы. Дети занимались нехитрыми зимними забавами: катались с горок, кидались снежками, лепили снежных баб. Веприку было не до забав, зато долговязая фигура Фукидида каждый день непременно появлялась на горке — в тетериных старых лаптях и шерстяном платке, повязанном на груди крест-накрест. Он плюхался на санки животом, несся вниз, а потом вскакивал, отряхивался и строго смотрел: не смеется ли над ним кто из детворы?

В остальное время Фукидид болтал с соседями, растирал бабушке Тихомире травы в мисочке, лепил пирожки. А тут еще Дуняшка, вредная малявка, повадилась в снегу валяться и ее все время надо было ловить и ставить сушиться к печке. Грек в этом деле оказался очень полезен. Рука Веприка хорошо и быстро заживала, спасибо бабушке, которая умела лечить травами. Время шло, приближался Коляда, праздник зимнего солнцеворота, от которого светлый день начинает потихоньку удлиняться на чуточку, на воробьиный скок. С этого времени и до середины лета день все растет, а ночь укорачивается, а потом наоборот — начинает расти ночь и уменьшаться день, до нового солнцеворота. И так каждый год.

Однажды утром Веприк нашел у дверей мертвую косулю. На животном не было ни ран от оружия, ни следов зубов: спина была переломлена по-медвежьи, тяжелым ударом. Конечно, Веприк не забыл недавних ночных гостей. Он постоял, глядя на дальний лес — темный, молчаливый, хранящий в себе свои секреты, жалости и любови. На ночь мальчик поставил на улице по большой миске меда и молока — и не ошибся: миски чисто вылизали, а одну укатили до оврага, забавлялись, наверно. Потом были еще подарки: две косули и заяц, так что Фукидид с бабушкой накоптили мяса на всю зиму.

Ближе ко дню солнцеворота вернулись из разных мест Добрило с товарищами. Их выступления имели такой большой успех, что парни из окрестных деревень начали приходить интересоваться, что за новая красавица объявилась в Березовке и откуда она взялась — с неба что ли свалилась?

— — — — — — — — — — — — — 14 ЯВЛЕНИЕ ЗМЕЯ В ДЕНЬ ЗИМНЕГО СОЛНЦЕВОРОТА

Коляду отмечали всегда очень шумно: переодевались в разных зверей, балагурили, пели по дворам песни. Провожали старый, одряхлевший и потемневший, год и приветствовали рождение нового года, которого представляли в виде младенчика. Первый день праздника, самый короткий день в году, считается в народе даждьбожьим днем, то есть принадлежащим богу солнца.

— Ну кто кроме русских мог придумать такое? — ворчал Фукидид. — Дни солнца они празднуют посреди зимы!

Добрило достал облезлую козлиную шкуру, примерил ее на себя и начал трясти головой и сердито повторять: "Топы-топы ногами, заколю тебя рогами!" Он немного попугал своих многочисленных внучат, но внучата не испугались, а обрадовались: повалили деда в снег и оторвали "козе" одно ухо. Потерпев неудачу с малышней, бортник решил пугнуть жену: мекнул на нее из-за сарая и мотнул привязанными на голове рогами. С женой у него получилось гораздо лучше: Светлана испугалась, завизжала и со страху выплеснула прямо на Добрилу горшок горячего борща. Добрило взревел, как дикий бык и, раскидывая вокруг себя вареную свеклу, бросился бежать во двор. Теперь и внучата испугались: когда из-за угла вылетело, завывая, ярко-красное взлохмаченное чудище с выпученными глазами. При этом ни один добрилин внук не побежал, а наоборот — все, как один, встали на защиту родного двора: в одно мгновенье каждый слепил по большому твердому снежку и запустил им во врага. Враг, получив в лоб сразу десяток снежных комьев, упал на месте и больше не шевелился. Дети закричали от радости.

Старший добрилин сын Бобр, увидев, что малыши убили деда, со всех ног бросился к нему. Первое, что увидел Добрило, открыв глаза — это лицо Бобра (совсем черное, перемазанное сажей из печки, потому что Бобр наряжался черным котом). Добрило решил, что он уже умер, попал на тот свет и на него смотрит бес — с такой-то черной рожей, кто ж еще? Когда Бобр, увидев отца живым, засмеялся от радости, Добрило злобно забормотал:

— Что, бес затащил меня к себе и веселишься? Сейчас я тебе повеселюсь, наклонись только поближе!

— Чего говоришь? Поближе наклониться? — простодушно спросил Бобр и действительно наклонился.

"Чпок!" — Добрило вмазал тому, кого принял за беса, по уху. Бобр повалился рядом с ним. Детишки, узнавшие уже в малиновом чудище родного дедушку, радостно попрыгали на них сверху, оторвали второе козье ухо и порвали Бобру штаны.

— Вот, я же тебе говорил, что Коляда у нас — очень веселый праздник! — сказал Веприк Фукидиду, наблюдая за кутерьмой на бортниковском дворе.

Бобрец на палке нес соломенную журавлиную голову, дедушка Любимыч вывернул свою свитку шиворот-навыворот и стал пятнистой овцой, Бобр приладил сзади котиный хвост из коры, закрывавший прореху на штанах, если не шагать широко. Чуде пришлось быть козоводом, потому что коза была главной фигурой на празднике, ее нужно было водить по дворам и выпрашивать вкусные подарки. Оставалось только уговорить Фукидида переодеться в женщину, иначе вся затея с драконом провалилась бы.

— Почему опять я козу вожу? — притворно возмутился Чудород. — Обещали ведь отрезать мне бороду и сделать Весной-красной!

— Не твоя очередь! — ответил Пятак Любимыч. — Я Весной-красной давно не был.

Любопытный Фукидид завертел головой.

— У нас на Коляду обычай такой — мужчина наряжается в юбку и все вокруг него пляшут и поют, — объяснил греку Добрило.

— А зачем? — спросил Фукидид.

— Ну... зачем? Весело! — сказал Добрило. — Главный хоровод на празднике. Ребята, а вот Фудя хочет Весной-красной быть! Он-то ни разу не был.

— Я не уверен, прилично ли одеваться мужчине в женское платье? — с сомнением сказал Фукидид, которому на самом деле очень захотелось быть на празднике на самом виду.

— Ну, конечно, прилично! Одевай, не сомневайся, — поторопил его Веприк, открывая сундук с маманиной одеждой. — У нас все мужики очень любят в женские юбки наряжаться!

— Неужели? — удивился грек. — Какой удивительный обычай!

— Да, — поддержали Веприка мужики. — Если бы могли, мы бы только в юбках бы и ходили! У нас, как жена за одеждой своей не уследит — так пожалуйста, муж уже по деревне в юбке бегает.

— А соседские мужики ему все завидуют! — добавил Бобрец.

— А бабы наши, представляешь, вредные какие? — не дают нам юбок! Сами носят! — пожаловались хором бортники.

Грека заставили побрить бороду, которую он отрастил за время жизни в русской деревне, одели на него самую длинную, васильковую, юбку — прямо поверх меховой рубахи, повязали шелковый яркий платок, сверху надели блестящий обруч, а в него воткнули дунькино павье перо. Щеки и губы обвели малиновым свекольным соком, брови — черной сажей из печки.

— Ах ты, красавица моя ненаглядная! — умилился дед Любимыч, закончив малевать греку щеки и облизывая свекольный палец. — Ну где еще такую отыщешь?

Фукидид и правда преобразился — на глазах превратился в носатую, краснощекую, черноглазую молодую бабу, по виду — изрядную нахалку и щеголиху.

Из домов уже выбегали другие ряженые — бараны, коты, петухи, — кудахтали, мяукали, дразнили друг друга, а потом пошли всей толпой по деревне из конца в конец, вслед за малиновой облезлой козой и Чудей, тянувшим ее на веревочке.

Добрило мекал, брыкался и часто на потеху зрителям валил с ног щуплого Чудорода, а Чудя ловил непослушную "козу" и для виду кормил ее соломой. Участники колядок сыпали вокруг себя и друг другу на голову зерна и семечки.

Ряженых уже ждали во дворах хозяйки, приготовившие печенье и сладости, чтобы угощать гостей и выслушивать от них хорошие пожелания. Этим пожеланиям верили, считалось, что они будут в силе весь год, поэтому каждая старалась угостить получше.

— Мы ходили, мы искали Коляду, — пели ряженые,

По долам, по горам, по лесам, по лугам!

Гой! Гой! Гой!

Гой, Коляда!

— Идет коза рогата! — кричал Чудя. — Идет коза бодата!

— Топы-топы ногами! — вторил ему Добрило. — Заколю рогами, затопчу ногами! Скачу-поскачу — пирогов хочу! Ножками туп-туп, глазками луп-луп! Ме-е-е!

Иногда он вместо "ме-е-е" говорил "му-у-у" и все вокруг покатывались от смеха.

— Дома ли хозяева? — кричали ряженые на каждом дворе, хотя и знали, что их везде ждут. — Глядите, какие к вам страшилки пришли! А пускай хозяюшка тащит караваюшко! А пусть несет хозяин ...

— ...лапоть жарен! — вставлял Чудя.

— Пускай хозяин несет...

— Яичко пускай снесет! А хозяюшка высидит!

— Ха-ха-ха!

— Эх, да все, что есть в печи к нам в мешки мечи!

— Кто дал каравай — две коровы в сарай!

— Козе — пирожок, девке — милый дружок!

— Ай! Ай! Мало не давай!

— Спасибо этому дому, а мы пошли к другому!

Чудя нарочно путал пожелания и всех смешил: мужчинам желал родить ребеночка, женщинам — иметь силушку богатырскую, маленьким детям — жениться, старикам — поскорее подрастать и к работе привыкать.

— Мяв! Мяв! С голоду помирав! — дурачился Бобр.

— Курлы! Зовите гостей за столы! — требовал журавль-Бобрец, тряся головой на палке.

Набрав угощения, березовцы устроили большой праздник, закончившийся катанием на санках и валянием в снегу. Парни выкатили большое колесо от телеги, намазали его салом, подожгли и пустили катиться с горки с криками "Катись, с весной воротись!"

В эту минуту на пригорке у рощи высоко взметнулись два костра, а между ними бортники грянули свою любимую:

"Ой да то не зоренька ясная,

Не рябинушка красная,

То живет да во Березовке, той, что за другой Березовкой, а за ней еще Березовка..."

Вторя песне, у костров кружился раскрашенный Фукидид с пером на голове. "Прилетает, значит, к праздничным кострам и ворует самых красивых девушек, — повторял про себя Веприк. — Ну-ка посмотрим, как он к нам прилетит..." Мальчик не стал наряжаться, только повесил на шею плетеную коробочку, прикрытую платком.

— Эй! — закричали плясунам у костров. — Чего вы там одни пляшете? Идите со всеми колесо катать и на кулаках драться!

— Нам и тут хорошо! — крикнули в ответ бортники и образовав, маленький, но упрямый хоровод, взялись за руки, скомандовали сами себе "и, ребята, дружно!" и важно пошли вокруг грека, делая вид, что им очень весело одним на горке. Остальные березовцы были немного удивлены такой самостоятельностью.

— Хватит дурака валять! — закричали они снизу. — Вас что, пчела что ли в голову укусила?

— Чего это на нас так сердито смотрят? — полюбопытствовал Фукидид.

— А это у нас народный праздничный обычай такой, — поспешил успокоить его Бобрец. — Собраться в кучу и рожи злые корчить.

— Спускайтесь сей же час и веселитесь со всеми! А то сейчас драться будем! — крикнули снизу.

— Милости просим! Поднимайтесь и мы вам по шее надаем! — пригласил Добрило.

— Ну и бес с вами! Сидите там, как ворона на заборе! Фудя, бросай этих дураков, иди к нам!

— Иду! — крикнул Фукидид.

Заговорщики растерялись.

— Не ходи, Фудя! — велел Бобр.

— Почему не ходить? — удивился грек.

— А мы тебя не выпустим! — находчиво сообщил Пятак Любимыч, показывая товарищам, чтобы покрепче сомкнули хоровод. — Это игра такая!

Фукидид почесал нос и попробовал пролезть между Добрилой и Бобром, но словно на каменную стену наткнулся. Несколько раз пытался он выскочить из круга, но у него ничего не получалось: хороводники стояли насмерть. Потом хитрый грек сделал вид, что и думать забыл куда-то убегать. Он поплясал и покружился для отвода глаз и вдруг, собрав все силы, ринулся на самое слабое звено — Чудю с Веприком. Веприк устоял, а трусоватый Чудя выдернул свои ладони из рук соседей и сам пустился наутек, а за ним, вниз по склону, с радостными воплями, — и Фукидид. Добрило бросился вдогонку за беглецом, настиг, ухватил за юбку, повалил в снег, поднял его к себе на плечо и притащил обратно. Поставив его снова в середине круга, Добрило скомандовал товарищам "и, ребята, дружно!", мужики снова взялись за руки и пошли вокруг грека.