— И что тогда?
— А тогда будет как в сказке про лису и петуха. Полетят клочки по закоулочкам — со значением закончил Хренов.
— Ишь ты как оно все. Ладно, надо нары делать. Спать тут будете?
— А почему нет? Без отрыва от производства, как говорится. Только навес сделать и вполне себе жилье, пока землянки не оборудуют.
Семенов специально остался посмотреть, как пойдет у пиротехников священнодействие, благо не гнали. Да и Середа тут же крутился, ему тоже было любопытно. Абдуллин, немного рисуясь перед зрителями, повыкручивал пальцами черные конусные взрыватели из мин, аккуратно обернул каждый в тряпочку и сложил отдельно, в пустой цинк от патронов. Почитал заковыристые надписи на минах, сверился с второй своей книжечкой 'Пиротехнические материалы', которую хранил как зеницу ока. Удовлетворенно кивнул — тол в минах оказался без всяких эрзацных примесей. Потом открутил оперенные хвостовики, тушки мин аккуратно уложил в ведро с водой, словно уху из мин варить собрался, и Хренов поволок ведерко туда, где горел небольшой, почти не дававший дыма костерок.
— Посолить, поперчить, добавить лаврового листа, получится минометная уха — пошутил Середа.
— Оно бы хорошо, если б состав соль вез — вздохнул пиротехник, поглядывая на солидные карманные часы. На крышке Семенов успел прочесть только 'Тов. Абдуллину за образцовое выполнение...', а вот дальше не успел.
— Нам бы и сахар сгодился — отозвался артиллерист.
— Да нам бы все бы сгодилось. Ну — почти все — вздохнул пиротехник.
— А вот гусятины я уже вроде как и наелся.
— Так этих гусей фрицы рановато забили. Гуси еще жира не накопили — раздался уверенный голос из-за спины. Обернулись. Увидели коренастого партизана-разведчика, держащего в руках ржавое ведро и еще какие-то странного вида емкости.
— Вот, как сказано — под плавленный тол всякое — свалил свой груз разведчик.
— Очень хорошо — обрадовался техник-лейтенант. Стал придирчиво рассматривать этот хлам и тут его оторвал от этого увлекательного дела паренек-посыльный, в срочном порядке вызвавший Абдуллина к командиру, да еще впридачу и с Середой. Оба переглянулись и с достоинством, но поспешно двинулись в лагерь. Семенов глянул им вслед.
— У нас в Сибири гусей бьют ближе к середине декабря. До конца октября — начала ноября — до установления постоянного снежного покрова — птица ещё на выпасе, то есть сама ходит — значит жир не особо нагуливается. Далее её запирают в сарай, и скармливают кучу всяких сельхозочисток, ботвы и некондиции — свекла, морква, капуста и прочее. Вот тогда-то гусь и набирает самый жир. За полтора-два месяца птица добирает ещё порядка четверти веса. А вот утка идёт под нож идёт на 3-4 недели пораньше — она гораздо более прожорлива, и смысла её столько кормить нету — рассудительно рассказал коренастый разведчик.
— Ишь ты,как тебя занесло! — удивился Семенов.
— А ты что ли местный? Говор-то у тебя не тутошний — усмехнулся разведчик.
— Куда мне. Тоже с эшелоном приехал. Вот у нас гусей не держали. Утки были, да по мне курица лучше. Еще кроли у нас были, только сена им надо — козу держать выгоднее — степенно сказал боец.
— Коза — да, в хозяйстве хороша. Только смотреть надо, чтоб осину не грызла, зараза, а то молоко пить нельзя, горькое такое. Но коза — она животина разумная, озорная, а гусь все же вкуснее. Только его готовить надо не спеша. И с кислой капустой лучше. Вот утку — ту с яблоками можно, а гуся лучше уж с гречей — пустился в кулинарные рассуждения разведчик. Семенов не стал спорить, и коренастый с чувством рассказал, как гусей коптить, как гусей вялить, как гусей варить и как гусей тушить. Видно было, что таким образом рассказчик примиряет себя с той едой, что ему доставалась теперь.
Подошел Хренов, потоптался рядом, озабоченно озираясь по сторонам.
— А где все? — спросил он.
— В штаб позвали — отозвался Семенов и разведчик продолжил про готовку гусей, упирая теперь на то, что и суп с гусем и даже пельмени с гусятиной — кушанье замечательное и достойное всякой похвалы. Когда он запел соловьем про груздянку с гусем — прибежал тот самый шебутной посыльный, схватил словно чемодан ящик с минами и, пыхтя, убежал, игнорировав вопросы, заданные всеми тремя красноармейцами практически одновременно.
— Тол уже плавится, разливать бы можно, но Абдуллин мне запретил — озабоченно заявил Хренов.
— Перекипит супчик? — усмехнулся разведчик.
— Ну, может. Пойду воды налью, что ли — и Хренов суетливо отправился к костерку. А Семенов поймал себя на мысли, что раньше ни за что не стал бы слушать столько времени про гусей и про их готовку, а сейчас понимает этого здоровенного мужичину, который, болтая о гусях, говорит о своем доме и о той довоенной жизни. Которая хоть и полна была забот и бед, но и радостей в ней хватало, особенно в сравнении с нынешними временами, жуткими, военными и сиротскими.
— Жена-то всегда тмин с сельдереем добавляла, я-то к этой траве спокойно. Главное — луку побольше, с луком — вкусно — гудел словно в полузабытьи разведчик.
Впрочем, увидав подходивших Абдуллина и Середу, коренастый стал свою речь сворачивать. Середа, тащивший ящик с минами, поставил 'чумадан' наземь и спросил:
— О чем это вы так одухотворенно беседовали?
— Да про гусей — ответил кратко Семенов, так как видел — раскрывшийся сейчас разведчик меньше всего нуждается в шуточках и подначках, он пока еще мыслями там — в Сибири своей.
— А, было дело, готовил я на всю группу гуся. Он был настолько жирный, что когда я достал чугунную латку с гусем и поднял крышку латки, чтобы заценить, то жир вспыхнул от жара духовки, мне опалило чуб, брови и ресницы, я начал судорожно тушить всё водой и полотенцем, уронил латку, обжёгся... Короче, скомкано всё вышло, а оставшееся от гуся обезжиренное мясцо получилось так себе — жёсткое и невыразительное — авторитетно заявил Середа.
Разведчик чуть заметно поморщился, а Семенов поспешил спросить — чем занимались в штабе с этим ящиком мин.
— А миномет привезли немецкий. Так осколками побит, прицела нет и двунога без одной этой штуки... проще говоря — однонога. Но труба цела, казенник цел. Очень на тот похож, что Леселидзе приволок. Начальство обрадовалось, что мины есть и миномет — лупи-стреляй, пока руки не устанут — вздохнув, сказал артиллерист.
— И что?
— А ничего. Не лэзэ, батьку! В крынку нэ лэзэ! Так вроде совсем одинаково — а не влезает. Калибр другой. Там и разницы-то миллиметр самое большее, но никак.
— Совсем никак?
— Ну можно попробовать рашпилем снять аккуратно с каждой мины стружку по полмиллиметра с каждой стороны.
— Чушь! Центровка нарушится — буркнул коренастый.
— Соображаешь! — похвалил артиллерист.
— Не в соломе найден. Тол-то небось уварился совсем?
— Пойдем, глянем — отозвался пиротехник доставая длинные самодельные щипцы.
Тол действительно расплавился и тяжело колыхался внутри корпусов мин. Пиротехник не без натуги вытягивал щипцами очередную мину и аккуратно выливал светло-коричневую тягучую жижу с узнаваемым запахом в старое ведро, служившее формой для будущей мины. От запаха горячего тола першило в горле.
— Ишь, ведьмин кисель — не без уважения проворчал Середа.
— Грамм триста-четыреста с одной мины получается — заметил Абдуллин.
— Варить — не переварить. Давай. Следующие разбирай — заметил Середа пиротехнику. Тот не стал спорить, скоро следующие 'рыбки' загремели стальными тушками в ведре с водой. Костерок взбодрили, пока тол грелся, успели из бросовых железячек — жилок от куска троса — навертеть пружинок, наматывая жилки спиралькой на палочки. Когда дресва прогорала, Абдуллин подцеплял светившиеся розово-белым сиянием раскаленные пружинки и кидал их в купель с машинным маслом. К удивлению Семенова получались хоть и неказистые, но вполне упругие детальки для взрывателей.
Разведчик некоторое время еще посидел молча, за кампанию. Потом тяжело поднялся и отправился восвояси. Задачка у разведки была сложной — точно определить — что за охрана у новооткрытой железнодорожной ветки, как часто ходят составы, что везут и как охраняются. Командир отряда всерьез был настроен устроить добротную диверсию на железной дороге.
* * *
Менеджер Лёха
Ствол пулемета смотрел в стену леса, что была за железной дорогой. Пошел редкий дождик, капли зашелестели по желтеющим листям, зашуршали. Дояр заботливо накинул на агрегат тряпицу, поежился, поудобнее пристраиваясь в мокрых кустах. Два героических сопляка, 'репьи в хвосте собачьем, пятые ноги' глядя на поведение 'дядьки' тоже накрыли полами плащ-палаток затворы своих винтарей. Лёха же просто сунул карабинчик в кожаный чехол. Он натренировался не без элегантности выдергивать свое оружие из этой кобуры и немного бравировал тем, что вот — его ружье — с кобурой.
Из всех четверых дояр переносил нудное ожидание лучше всех. Остальные трое просто извелись. Перед тем, как получить боевую задачу, они, в общем, были проинформированы что и как делать, но это на словах было просто. Вот лежать и ждать в ситуации когда вообще ничего не происходит — а лежали уже часа три — было тягостно. Семенов молчал, глядя на него помалкивали и остальные, хотя тут кто что услышать сможет?
Прямо перед носом — метрах в семидесяти — ста, в низинке, лежала колея железной дороги, 'одна нитка'. Лёха в штабе сидя, слышал, как спорили командиры, где рвать поезд. Комиссар настаивал на том, чтобы долбануть состав пятью километрами левее — там была высокая насыпь и комиссар был уверен, что кувыркающиеся с насыпи вагоны — самое то. Занудный Абдуллин возражал, ему казалось, что лучше бы рвануть поезд, когда он будет разгоняться перед подъемом и от взрыва сложится в кучу, завалив путь и усложнив потом ремонт. Остальные командиры занимали ту или иную сторону, поглядывая на пышноусого, хранившего молчание. Наконец, аргументы в споре стали повторяться, и спор поутих. Тогда начальник над отрядом разгладил свои усищи и негромко сказал:
— Кирхетов за дорохой наблюдал четыре дня. В основном везут товарняки. С живой силой за все время прошло три поезда, и то два — в Рейх, судя по нарушениям светомаскировки и бурному веселью — отпускники ехали. С откоса составы пускать — хорошо, когда там живая сила. Она тогда в такой карусели калечится добре. Но не вся. А нам пока — с таким составом делать нечехо. Не потянем. Значит, идем за товарняком. Принимаем предложение техника — лейтенанта, место известно.
Вот теперь в этом самом известном месте они и лежали. Дальше — и справа и слева по краю леска были тоже партизаны, справа — метрах в четырехстах сидели два разведчика. Слева — ребята из обоих взводов, подрывники, штаб и — совсем на отшибе от крайних слева — опять кто-то из разведки. Поезда у немцев ходили без определяемого со стороны расписания, по каким-то своим правилам, потому приходилось ждать не пойми сколько и неясно — чего. Разведчики утверждали, что каждый состав охраняют — одни лучше, другие — хуже, но на каждом никак не меньше пехотного отделения. Связываться с поездом, в котором везут живую силу, командир строго воспретил. Некоторые побухтели. Но в целом всем было понятно — даже с парой сотен отпускников справиться отряд — пока — не может. А если там будет рота, а то и батальон — так и тем более.
Дояр к этой информации отнесся с полным пониманием и одобрением, а когда подопечные молокососы понесли гордую героическую ересь тут же осек их:
— Это, ездили в эшелоне? Я вот ездил и была такая надпись на вагоне '40 человек, 8 лошадей'.
— Ты о чем? — удивился Лёха.
— О том, что в НТВ каждом — больше взвода пехоты. А состав несколько вагонов всяко. Вот и прикинь, как оно будет — мы их бабахнем. А они на нас кучей да со всей злобой. Из каждого вагона — по взводу. Мы и удрать-то не успеем.
— Погоди, какое еще НТВ? — Лёха смутно понимал, что весьма баламутный телеканал вряд ли знаком красноармейцу.
— Не какое, а какой. Нормальный товарный вагон, так теплушки называют. И в каждой перевозят по 40 человек. Обученных! С оружием!
— И 8 лошадев? — удивился всерьез Сиволап.
— Ага. И слона.
Сиволап еще больше удивился. Он был простецким деревенским парнем и старшим опытным товарищам верил безоговорочно. Достаточно сказать, что сам он по чугунке еще ни разу в жизни не ездил, и она была для него весьма чудным чудом.
Лёха уже такому и удивляться перестал. Дикие люди, хорошо еще от самолетов и тракторов прятаться перестали, как от нечистого духа. Вон Семенов, на что выдержанный мужчина, а и то рассказывал, как боялись. Странно менеджеру было другое — как эти люди вообще живут. Без теплого ватерклозета, мобильной связи и авто в кредит. И даже без ипотеки — говорят, собираются селом и рубят молодым новый дом. И тут в этих местах — тоже так же. Соберутся селом — и готово. Только тут еще и мазанок много, их, говорят, вообще за день слепить можно. Если кучей делать. А вообще сложно все тут. И даже радио нет, не то, что телевизора.
— Ты рот закрой, ворона влетит. Или 40 человек или — понимаешь 'или' — восемь лошадей. А если артиллерийских — так шесть, они покрупнее, артиллерийские-то — блеснул познаниями Семенов.
— Так эта...
— Закройся, Сиволап. Мы сейчас на задании. А на задании надо падать быстренько, ползать низенько, лежать тихонько. Будем болтать — проспим царствие небесное!
— Старорежимное это — засопел с другой стороны Азаров.
— Вот и нишкни! — рассердился красноармеец.
Молокососы притихли. Хотя, конечно, зря это боец так свирепо. Пацаны неплохие, можно бы и помягче. Все равно состав не проспишь, да и не им четверым тут первая скрипка. Разведчики сидели поодаль от основной группы отряда по простой причине — увидев состав, а идти эшелон мог с обеих сторон, разведка должна была определить — стоит его рвать или нет. Если по мнению разведчиков оно того заслуживало, то они должны были бахнуть из винтовки в воздух — и тогда Абдуллин, сидевший с веревкой, словно терпеливый рыболов с удочкой должен был выдернуть из своего хитроумного взрывателя чеку, чтоб под паровозом бумкнули те килограммы тола, старательно заготовленные еще в лагере. Ну а дальше — как бог на душу положит.
За три часа ничего не изменилось. Разве что судорожно и суетливо закапывавшие свою мину под колею партизаны давно уже свалили с рельсов. Смеркалось уже.
— Может, зря лежим. А утром патруль на дрезине покатит — может и увидеть, что копались — не утерпел Лёха.
— Вполне возможно. У фрицев — свое расписание. Чай не Вятский вокзал. Значит, будем ждать утра. Кто-нито да приедет.
— Пехотный полк в полном составе. Надерут нам задницы — пробурчал Лёха, но тихонько. Семенов недовольно покосился, но в перебранку не полез. Смахнул насыпавшиеся на тряпку листочки. Сыпались они уж довольно часто, осень. Насторожился, глянул на Лёху. Потомок пожал плечами, он ничего не слышал, зато Сиволап напрягся, посмотрел вопросительно на старших.
— Едут! — уверенно заявил Семенов и сдернул тряпку с пулемета.
— Все, как договаривались — вы стреляете после взрыва, мы вас подстраховываем — залопотал Лёха, стараясь, чтобы вышло бодро, по-деловому и как положено военным людям. Дояр дернул шекой, прилаживаясь к прикладу. То ли выразил свое 'фе', то ли приклад был неудобен. А дальше все пошло очень быстро, бахнул далекий выстрел, из-за поворота выкатился совсем как в кино паровоз, из трубы которого бодро валил дым, следом один за другим повыскакивали кургузенькие вагоны и последней гордо моталась ярко-желтая цистерна с надписью 'shell' на боку. Удивиться толком Лёха не успел, только глянул на толкнувшего его в бок локтем Семенова и услышал возглас:
