Паштет

  С чего хан поехал без родаков — Пауль не понял и боярин, не чинясь и не умствуя зря поведал, что сын хана и сын сына хана и муж дщери хана уже среди покойных опознаны, получив мечное посечение глав своих при обходной атаке на ханские шатры. Потеряв на глазах своих всех, кто ему люб был и дорог, хан зело скорби предался и мало не обезумел, оттого и не смог ответно удара розмыслить. А ближние слуги всем махом хозяина из сечи утащив, побежали подале, войско бросив.

  Вот и разгадка нашлась, что это воин дельный так в бега утек. Не в себе хан был, явно, да и немудрено, когда прямо при нем искромсали в куски мяса всех, кто дорог, и наследника и прочих мужей что семью составляют.

  — Теперь им всем — земля забвения, а нам — это велелепие!

  Помолились и приступили к трапезе, пока все горячее. Ханская кухня не потрясла Паштета — ну жареная на угольях баранина, ну печеные лепешки, кызы это — что с конины вяленая колбаса, да заедки непонятные, вроде из орехов, соленые и сладкие — так себе по вкусу. Все как-то не шибко богато. С астраханской кухней и не сравнишь, там правда был Паша в ресторане городском, но таки тоже татарской кухни. Совсем другая еда. Правда прошло черт его знает сколько лет...

  Мешало то, что теперь захотелось адски спать. И чем больше набивал утробу — а толком поесть не получалось уже давненько, тем тяжелее становились веки. Беседу при том приходилось поддерживать, благо оба московита интересовались так многим и разно, что даже и не пришло бы в голову Паулю. Ему приходилось соответствовать.

  — Мне говорили мастера, что часто им заказывали мечи из металла звезд, упавших на землю. Только оказывалось, что этот металл хорошо куется не сильно нагретым, а иногда вообще холодным, мечи из него нехороши. Ими можно похвастаться, но лучше не скрещивать их с булатным клинком. Из такого металла лучше делать панцири, он мнется и гнется, но не ломается под ударом. Такое свойство придает другой минерал, иногда встречающийся в горах Гарца. Говорят, он есть еще в Лапландии, недалеко от Печенги — нес Паштет давно читанное в массы слушателей. Те очень серьезно внимали, переспрашивая — где это — Гарц и где — Печенга.

  По мере возможностей, попаданец старался объяснить. Вроде пил какое-то кисловатое питье, вроде и без алкоголя вовсе — а что-то и язык развязался и голова этак знакомо подкруживалась.

  — Сам той минерал видал?

  — Нет, воевода, как именно добываются эти минералы, сколько их кладется в плавку и как работать с ними дальше про то знают мастера оружейники. Другая гильдия. Они передают свои секреты сыновьям и зятьям, а мне кто скажет?

  Поэтому всякий знает, что в Турции и Персии ,когда нужно ковать саблю, покупают слиток индийского металла величиной с небольшой хлеб. На этом знание большинства людей заканчивается. Можно узнать, что дальше стальной хлебец надрубается и при ковке вытягивается. Кто -то знает, что сталь еще закаляется. А про то, как сделать кара-хорасан ,и как именно индийцы делают сталь — про то не знают посторонние. И я не знаю. Не повторять же байки, что сталь закаляется с крови рыжеволосого раба!

  Одно могу сказать, что хорошую сталь нужно делать из хорошей руды, не болотной, а искать хорошие руды за Рифейскими горами, что на восток от Перми. Говорят, что там есть гора из очень богатой руды, а узнать ее можно по тому, что она притягивает мелкие железные предметы и отклоняет стрелку компаса.

 Гильзы вот эти из хорошего сплава меди. Может, в Рифейских горах есть и она.

  И опять последовали вопросы, показавшие, что слушают со всем вниманием — и где Пермия, где Рифейские горы и что такое компас?

  Паштет понял, что обдернулся — вряд ли тут указатель север-юг так называют. Понес околесину, чуя, что просто вырубается. И не договорил — уснул, как в воду ключом канул.

  Когда очухался, уже темнело. Очумело повертел головой, приходя в себя. Так он и лежал под навесом, один. Хотя неподалеку кто-то негромко переговаривался. Сон почему-то не очень освежил, тело было как деревянное, а суставы словно поржавели. Но все же чувствовал себя лучше. Повертел головой, увидел рядом сидящих стрельцов из конвоя. Подошел, прихрамывая на обе ноги, поприветствовал. Они ответили степенно, с почтением. Так их речь понял, что надо подождать, скоро начальственный сотник явится — все и обскажет.

  Странное, подвешенное состояние.

  Ждать, да догонять...

  Опять дремал впрок. Потом явился посыльный, отвел под другой навес, где Павел и увидел дрыхнущих приятелей — наемников. Пристроился на жестковатой попоне и вырубился. А утром разбудил свежий, бодрый сотник — отвел к воеводе, который забрал все таблетки от головной боли, заплатив маленьким мешочком. Правда, был мешочек тяжеловат для своих размеров. Спорить с начальством Паштет посчитал рискованным делом, нравы тут в Средневековье ему были чуток известны, правда больше по книжкам про европейские дела, а уж у Грозного и вовсе все должно быть ужасно, надо полагать. Хорошо, что не отнял просто задарма. Заметил все же старикану, что одна таблетка — на один раз, больше есть смысла нет. Вспомнил не раз слышанное, что брутальные пациенты любят сожрать все сразу, дескать быстрее перестанет болеть, кидают горсть таблеток в пасть. Потому и сказал, что пищаль заряжают одной пулей, нет смысла ствол забивать пулями под срез — то же и с лекарством. Убить боль можно одной такой пилюлей, не надо зря добро переводить. Ну и помолиться после приема снадобья тоже надо.

  Воевода, как ни странно — все понял. Кивнул согласно. А потом было велено лекарю ехать в Москву.

  Приказ обсуждать не стал, понял, что там надо встретиться с нужным человеком и вылечить его от странной хвори, которая в устах военачальника прозвучала странно — и Паша не сразу понял, что такое это. Непонятная хворь — "сучье вымя", попросил отправить с собой и наемников. Такую мелочь, как несколько немчинов в сопровождение, воевода разрешил не поморщившись. На том и распростились, разве что показалось Паштету, что прощальные слова боярин произнес с каким-то намеком, выделив интонацией так, что понятное дело — еще встретиться желает.

  До Москвы оказалось не так далеко. Да практически — рядом она была. Паштет уже смирился с тем, что жаркий густой воздух страшно смердел падалью и дерьмом, откуда бы не дул ветерок. Вздувшиеся трупы, людские и конские, валявшиеся вдоль дороги на обочинах и дальше — в полях и перелесках то поодиночке, то кучами — внятно показывали источник запаха. Ясно — тут шла драка между арьергардом татарского войска и догнавшими их кавалеристами Хворостинина. Сначала подумал, что тут все подряд, ан увидев телеги и мужиков, которые укладывали на них голые тела — понял, что своих воев все же похоронят как надо.

  Немножко удивило попаданца, как отличать одних голых — своих — от других — врагов, шмотки видны были крайне редко, да и то понятно, что уж очень рваные и запачканные. Потом догадался — мусульмане не зря величались гололобыми в старых былинах — бритые макушки, а христиане волосатые все же головами. Как раз мимо проезжали — увидел русые волосы, свесившиеся на бортовую жердину.

  Хотя черт их разберет, этих предков — сам же видел и обритых стрельцов. От вшей помогает. Потом вспомнил, что у мусульман вообще-то обрезание должно быть, вот тебе и внятная примета. То, что мертвяков раздели и разули до нитки — как раз не удивило. Давно уже видал и удивился странному — оружие, как правило, стоило дешевле одежды — обужи у солдат, помнил он такой бурный спор в инете.

  Началась битва словесная с американского снимка, где на всем снаряжении джи-ай были размещены ценники. И винтовочка оказалась куда дешевле униформы, ботинок, амуниции и плащ палатки. Многие тогда были уверены, что такое — из-за промышленности мощной индустриальной державы, ан оказалось, что и в прошлом ровно то же было. Особенно когда подтянулись солидные дядьки, хорошо владевшие материалом. Другое дело, что у людей возникала путаница, когда сравнивали уникальное оружие с типовым шмотом рядовых солдат.

  Конечно генеральская шпага куда дороже одежонки рядового фузилера, а катана сегуна — тряпья пехоты из крестьян, но равное по рангу служивого оружие все равно одежде уступало. Потому как у того же сегуна — одежка из шелка и шерсти, а у генерала — еще и золотое шитье везде, где можно. А учитывая то, что мушкет сносить до нуля куда сложнее, чем сапоги — тем более. И сравнивая мушкеты и шпаги с одежонкой своих приятелей из наемников и стрельцов — понимал, что да, немудрено, что тут над каждой тряпкой трясутся. А уж у татар крымских, которые набегами живут, тем более проблемы с одежкой — не шибко там ткани поткешь, в Крыму-то. Ремеслом себя крымчаки не обузят.

  Но чертовски надоело все это нюхать, да и мухи донимали, их тут была прорва. Как-то во всех играх и фильмах все было куда пристойнее и красивее. Война там была романтичной и зрелищной, ей хотелось заниматься. А тут для рядового мушкатира она повернулась самой что ни на есть своей мерзкой харей. Даже и наемники ругаются вполголоса и носами крутят, хотя уж на что привычны.

  Ехали быстро и молча. Как понимал Паштет — торопились еще и потому, что отряд маленький, а тут вполне можно нарваться на всякие бандгруппы и остатки разбитого войска татарского. Основная-то масса кинулась по самому короткому пути, а кто поумнее, да с конями получше — могли и не глупить, несясь вслепую от ужаса с русаками на плечах, а податься в сторонку, уходя от удара. Читал такое в мемуарах с прошлой войны Паштет не раз — не беги с толпой, подумай сначала, что делать. Больше шансов выбраться будет.

  Гриммельбахер потихоньку охал и постанывал. Вид у него по-прежнему был опухший, но левый глаз уже поблескивал из синей подушки, в которую превратилось избитое лицо. Переломов костей Паша не нашел, хотя и старательно ощупал компаньона, от чего тот мерзостно хихикал и отпускал заведомо дурацкие плоские шуточки, но сам лекарь не слишком был уверен в своем умении и полагал, что может что и пропустил. Хассе выглядел утомленным и подремывал в седле. А Шелленберг был крайне недоволен, что его оторвали от сладостного процесса мародерки и все сокровища разгромленного войска остаются за его спиной и с каждой минутой — все дальше и дальше. И в своей брани даже нарушил привычное немногословие, ругаться, как оказалось, он умел витиевато и заковыристо, изливая потоком бороду святого Варсонофия в заднице сатаны с тридцатью тремя гулящими девками, говорящими по — турецки на виселице. Паштет диву давался — еще и потому, что, как ни странно — а именно брань он почему-то понимал куда лучше, чем обычный рутинный разговор.

  Хассе с видом смиренного монаха только хмыкал при особо ядовитом завороте, а на ближайшем коротком привале осведомился кротко — с чего это наивный "Два слова" считает, что сильно бы разжился на тартарских трофеях?

  Тот ни слова не говоря вытянул откуда-то по-варварски многоцветный мешочек —

 кошелек и с гордым видом высыпал из него на грязную ладонь несколько серебряных монет, не очень крупных и не вполне круглых, но поболе, чем московские серебряные копейки. Украшенные арабской вязью, смотрелись монетки солидно.

  — Это с одного! — пояснил. Дескать с многих тысяч таких кошельков надрал бы большую кучу.

  — Ты их кусал? — спросил не без ехидства Хассе.

  Гриммельсбахер коротко заржал. Зубы Шелленберга сильно шатались и доставляли хозяину при жевании множество неудобств. И ломоть хлеба и сухарь и тем более мясо молчун кусал как-то боком, неудобно.

  — Нет — нахмурился "Два слова".

  — Дай-ка одну.

  Молчун не без опаски протянул одну монетку. И старший канонир, не говоря дурного слова, царапнул денежку своим ножиком. Протянул обратно со значением глядя.

  — Серебреная медяшка! — зло рявкнул Шелленберг, взглянув на царапину, открывшую под тонким серебром красноватый металл, куда более дешевый.

  Сотник, стоявший неподалеку, невзначай заинтересовался, как бы разминая ноги подошел ближе. Навострил уши.

  — Старый медный нос? — захохотал осторожно игрок. Ржать во всю глотку ему было больно — губы разбитые вдрызг только — только покрылись корочкой, легко лопавшейся.

  — Он самый! Тартарские ханы не глупее аглицкого короля! — кивнул щетинистой башкой Хассе.

  — О чем ты? — не понял Паштет, хлебавший воду мелкими глоточками.

  — Нам пытались, было дело, заплатить старыми серебряными тестонами. Было там двое из Англии мужчин, они и возмутились. Король их — восьмой по счету Генрих так свои дела поправил, что делал тестоны из меди, только серебрил их сверху. Эти монеты, которые нам пытались всучить — где-то лежали долго, были не потертые, клад наверное наниматель раскопал, а те что в обращении ходили — быстро теряли слой серебра и вылезала медь. А самый выступающий был королевский нос. Он первым и краснел. Потому их так и звали. По уму если судить — чистое фальшивомонетничество, но правителю можно — мудро отметил старший канонир.

  — А хан при чем? — не допер Паша.

  — Так то же делают в Крыму. Там можно расплачиваться только ханскими монетками, а они такие — посеребреные. И никакими иноземными, особенно золотыми или по-настоящему серебряными! Если тебя поймают на сделке с другими деньгами, хоть турецкими, хоть венецианскими или генуэзскими — самое малое все свое имущество потеряешь, а можешь и головы лишиться легко. Ну, понял в чем соль?

  — Менять хорошие деньги на тартарские невыгодно?

  — Молодец, лекарь, можешь купцом быть! По ханскому указу пять таких монет стоят один турецкий аспр...

  — Это сколько? — влез заинтересованный Шелленберг, явно обрадовавшийся тому, что его нищая добыча хоть чего-то стоит.

  — Один польский грош. Так вот на деле стоят они ниже — самое большее один аспр за десяток ханских монет. Но указ-то есть! И палачи у хана дело знают и мытари пронырливые и стража тоже умелая. Доносчиков пруд пруди! Потому купцы цену за товары, что в Крым везут дерут чем ближе к Крыму — тем выше, а отдуваются сами тартары. Но хану наплевать, хотя чем больше медь вылезает, тем акче эти тартарские стоят дешевле. А потом хан печатает новую монету и все снова — а золото и серебро намененные у пришлых — в казну. Так что хоть и варвары, а не хуже просвещенных европейских монархов в деньгах понимают!

  — Ставлю против твоих блестяшек одного мечника! — азартно заявил Гриммельсбахер.

  — Щедро! — удивился сотник. После того, как он засветился знанием немецкого языка, более не таился.

  Метнули кости. Кубики прокатились по потертому сукну плаща, показали бока с ямками. Шелленберг чертыхнулся, а игрок радостно сгреб татарские монетки.

  — Вот, Фортуна снова милостива! Сыграем еще?

  — Ну тебя в пекло! Хорошо что начальства нету рядом, я уж и забыл за делами, что за игру с тобой можно получить пляску палок на заднице — странно многословно отреагировал молчун. Впрочем, Пауль уже убедился, что в ситуациях сильного душевного волнения — в пиковый момент боя или проиграв кучку хоть и дрянных, но монеток, "Два слова" говорит не столь лаконично.