Но уже с конца XI в. священник поднимал Святые дары над головой, делая всех собравшихся свидетелями и участниками таинства. Подчеркиванием значения евхаристии возвышали роль клириков, литургически окончательно отделенных от мирян (с XII в. клирики причащались хлебом и вином, а миряне только хлебом), но жизненно необходимых им — ведь без клирика, способного отправлять таинства, нельзя ни причаститься, ни предварительно исповедаться для покаяния. Да и укреплявшиеся в тот период представления о важности всех прочих таинств (в особенности таинства брака) помещали клирика-священника в эпицентр социальной жизни. И потому появившаяся в XII в. практика «интердикта» (запрета богослужений) стала грозным оружием в руках церкви.
Евхаристия производилась не в полях и лесах, как призывали еретики, но только в освященных церквах, со строгим соблюдением литургического обряда. Храмы были выключены из обычного профанного (светского) пространства и в то же время господствовали над ним, организовывая его в приходы и общины. Трудно не увидеть тесную взаимосвязь между уже упоминавшимся социальным «объячеиванием» жизни, начавшимся после Тысячного года, и укреплением евхаристического культа.
Евхаристия была соборным действом, ибо приносимая на алтаре жертва предназначалась не только для прихожан, но и для всей общины христиан, живых и мертвых. Принимая в себя тело Христово, человек причащался ко всей церкви. Микрокосм храма связывал человека со всем христианским миром. Ядром священного пространства был алтарь, на который ставилась гостия, потир и мощи святых, затем следовало сакральное пространство церкви, далее — окружающее церковь кладбище, освященная земля, обнесенная церковной оградой. Такие концентрические круги сакрального пространства, расширяясь, охватывали всю христианскую ойкумену.
Замок Гравенстеен. XII в. Гент, Бельгия (фото)
Термин «тело Христово» (corpus Christi) употреблялся в трех смыслах, как физическое, «историческое» тело Спасителя, как Святые дары — причастие, и как все мистическое тело, составлявшее вселенскую общину верных. К XII в. термин «Церковь» также обрел три значения: церковного здания; церкви как института, отделенного от мирян; всей «общины верных», мистического тела Христова. То, что именем части (церкви как института) обозначали целое (Христианское общество), показывало всеобъемлющее значение церкви, придававшей форму и поддерживающей единство общества. Такая церковь представала чем-то неслыханно новым, будучи органично связана с новым обществом, сеньориальным и феодальным.
Новая жизнь городов
Историки долгое время считали, что города и королевская власть, чей медленный, но неуклонный подъем становится заметным в XII в., представляют собой явления, чуждые феодальной системе. На сегодняшний день очевидно, что они были не просто порождением этой системы, но элементами, без которых она не смогла бы достичь своей завершенности. Городская традиция никогда не прерывалась на Западе, и сколь бы глубоким ни был упадок муниципальной жизни, общество воспринималось как сугубо городское.
Сеньориальное давление на производительные силы способствовало повышению продуктивности крестьянских хозяйств и интенсификации обменов. В торговле проявляли заинтересованность и мелкие сеньоры, которым требовались новые средства, и крупные князья, видевшие в рыночных и ярмарочных пошлинах и в мытных сборах важнейший ресурс укрепления своей власти. Купцов брали под свою защиту церковные иерархи, распространяя на них действие «Божьего мира». Во все учебники вошел рассказ о том, как люди французского короля Филиппа I ограбили в 1074 г. караван итальянских купцов, но известно об этом из писем папы Григория VII, взявшего купцов под свою защиту и опозорившего молодого короля на весь мир. Купцы, по всей видимости, двигались на ярмарки Шампани, хотя документальные подтверждения об их организации датированы лишь началом XII в. Шампанские ярмарки являлись общеевропейским местом встречи товаропотоков: с Севера привозили фламандское («фризское») сукно, английскую шерсть, изделия из металла, воск и меха, с Юга — пряности, шелк и предметы роскоши. Еще один путь шел через Регенсбург, куда, помимо южных и северных купцов, прибывали и караваны с Востока и из славянских стран, которые доставляли лошадей и рабов.
Совместные усилия флотов Генуи, Пизы и Барселоны сделали более безопасными воды Западного Средиземноморья, викинги уничтожили пиратские базы на Сицилии и Мальте, успехи Крестового похода закрепили позиции итальянских купцов в Леванте. Торговля приносила баснословную прибыль морским городам Италии: сперва Амальфи, Салерно и Бари, а позже сменившим их Пизе, Генуе и Венеции.
Во многих случаях горожане добивались расширения своих прав, заключая союз и принося взаимную присягу (conjuratio). Присяги такого типа уже встречались в каролингскую эпоху и особенно в период движения «Божьего мира». Клятвенные союзы, или первые «коммуны», горожан подчинялись схожей логике. Одну из самых ранних коммун создали в 1070 г. жители Ле Мана в графстве Анжу. Этот город давно служил ареной борьбы епископа и графа, за каждым из которых стояли группировки знати, опиравшейся на окрестные замки. Ситуация осложнялась соперничеством за этот город графов Анжуйских и герцогов Нормандских. В 1163 г. город был завоеван герцогом Вильгельмом. Но когда он отбыл в Англию, горожане изгнали его рыцарей и пригласили потомка прежнего графского дома. Это не принесло спокойствия, поскольку новый властитель обложил горожан незаконными поборами и не смог навести порядок в округе. Тогда горожане «составили заговор, который назвали коммуной», и связали себя клятвой, заставив вступить в этот союз и правителя, и всю знать округи. С нарушителями обращались жестоко, сжигая их замки даже в пост и на Страстной неделе. Против владельца одного из замков они выдвинули крупное войско, отправив послов по всей округе с призывом выступить против того, кто противится их «священным установлениям». Во главе войска шествовали епископ и священники приходских церквей, неся кресты и хоругви. Но благодаря военной хитрости коммунальное войско было разбито, а епископ пленен. По возвращении из Англии Вильгельм подошел к Ле Ману, тогда к нему явились «видные горожане», перед которыми король поклялся, что не будет наказывать город за неповиновение и сохранит его старинные обычаи и права. После этого горожане передали себя и свое имущество во власть своего сеньора.
Желание преодолеть насилие, порожденное безвластием, активное участие епископа, всеобщая «священная присяга», распространенная на духовенство и сеньоров, делают это выступление схожим с движением «Божьего мира». А войско горожан, пополненное крестьянами и возглавляемое епископом, явно мнит себя «милицией мира», не обязанной соблюдать «божьего перемирия». Но появляются и новые черты: клятвенный союз добивается от сеньора соблюдения обычаев, делегирует «видных» вести от имени коммуны переговоры и приносить и принимать клятвы.
Если в начале коммунального движения инструментами горожан служили присяга и осознание важности сиюминутных задач (снижение уровня насилия, строительство стен, городское снабжение, фиксация обязанностей по отношению к сеньору), то со временем спектр возможностей для укрепления городского единства расширялся. Укреплялся культ святого патрона, формирующего городскую идентичность (например св. Марк в Венеции, св. Георгий в Генуе, св. Эммерам в Регенсбурге, св. Женевьева в Париже), складывается набор важнейших городских инсигний и материальных символов коммуны: набатный колокол, каланча, позже — ратуша, повозка с боевыми знаменами («кароччо») в тосканских городах. Определяется система особых городских праздников, сочиняется история города, все более разветвленными становятся городские институты управления. Правоведы-канонисты вооружали горожан все более совершенными атрибутами для обоснования и осмысления своего единства: от персонального «клятвенного союза» (conjuratio) переходят к разработке более сложного понятия universitas — корпорации, наделенной «юридическим лицом». Город становится главной площадкой разработки торгового права, нотариата и всей системы городского права, регулирующего и принципы общественно-хозяйственных отношений в городе, и порядок его административного устройства. А это означало, что западный город обретал одно из своих уникальных свойств — правовое отличие от сельской местности.
Обычно герцоги и графы соглашались подтвердить права горожан и даже оформляли это решение хартией. Но иногда сеньоры, в особенности епископы, отказывались мирно уступать свою власть горожанам. Однако если нам оказываются известны застрельщики этой борьбы, то это, как правило, епископские министериалы, сеньориальные судьи (скабины, эшевены, шеффены), рыцари, живущие в городах, и лишь иногда купцы. Впрочем, в приморских городах именно знать проявляла особенную активность в морской торговле. Рыцари преобладали в испанских городах и на Юге Франции, где городом часто управляли «консул благородных» и «консул народа».
Город представлял собой концентрированную форму общественной жизни, аккумулируя на небольшом пространстве значительные богатства и являясь местом контактов и интенсивного взаимодействия различных групп социальной элиты. И уже поэтому социально-политические процессы протекали в городе быстрее, нежели в сельской местности. Немало знатных родов стремились утвердиться в городском социуме. Недаром города Италии в XII в. вдруг ощетинились башнями, только в Болонье их насчитывалось около двух сотен. Чтобы представить их вид, достаточно взглянуть на возвышающиеся сегодня в центре Болоньи башню семейства Гаризенди и соседнюю почти стометровую башню Азинелли. Они возводились больше из соображений престижа, чем в оборонительных целях, но все же они принадлежали влиятельным семействам, чье могущество основывалось на способности мобилизовать множество родных и друзей в случае, скажем, вендетты, ведение которой считалось и правом, и обязанностью тех, кто претендовал на лидерство в городе. Позже городские коммуны или единоличные правители городов начнут сносить эти символы частной власти и престижа, но в XII—XIII вв. множество башен возвышалось не только в Болонье, но и в большинстве других городов Италии, а иногда и за ее пределами, как например, в Регенсбурге, где их насчитывалось свыше 60. В других регионах их было не так много, но везде городские советы контролировались теми, кто принадлежал к сильным и разветвленным родам. Не случайно в городах Германии патрициат иногда называли гешлехтерами («людьми рода», «семейными»), подчеркивая характерную особенность их власти.
На этом этапе конфликты велись не между социальными слоями горожан, но между близкими в социальном отношении соперничающими кланами, к вражде которых обычно примешивались и внешние обстоятельства. Так, например, сторонники императора боролись с его противниками в итальянских городах, приверженцы епископов враждовали с теми, кто поддерживал капитул в Льеже и Лионе. И в этой борьбе стороны готовы были апеллировать к купцам, ремесленникам или даже к городскому плебсу.
История возвышения коммун слишком многообразна для выведения неких общих схем. Можно констатировать лишь то, что в борьбе городов против сеньоров всегда присутствовал сеньориальный элемент и что итогом ее часто становилось формирование городского единства, способного ставить общие интересы выше интересов отдельных кланов.
Что касается королевской власти, то мало сказать о ее сосуществовании в XII в. с феодальной системой — монархи придают ей завершенность и смысл.
Священная Римская империя: успехи и неудачи Штауфенов
В Германии короли обладали немалыми прерогативами. Но в ходе борьбы с папством, сопровождавшейся мятежами знати, они не смогли утвердить наследственный принцип передачи власти в самой Германии, не говоря уже об эфемерных правах на итальянскую и бургундскую короны. С 1138 г. в империи утверждается династия рода Штауфенов, ранее ревностно служившего императорам династии Салиев и снискавшего титул герцогов Швабских. Их главными соперниками выступал род Вельфов (в Италии по их имени врагов императора стали называть «гвельфами», а приверженцев императорской власти — «гибеллинами» от латинизированного названия родового замка Штауфенов — Гаубелинга). Вельфы имели титулы герцогов Баварии, Саксонии и маркграфов Тосканских, тогда как у королей не было своего крупного домена, который мог бы стать ядром грядущей централизации.
Конрад III, не имея возможности отправиться в Рим, не короновался имперской короной, но его преемник Фридрих I Барбаросса (1152—1190) совершил в Италию шесть походов. Его манил не только титул императора, но и прагматические соображения. Штауфены получили корону в период, когда князья уже опирались на развитую сеть вассалов, имели солидные домениальные комплексы, расширенные за счет освоения новых территорий. Новая династия пыталась перестроить к своей пользе ленные связи, опереться на имперских министериалов и иногда на города, реализовать выгоды от права чеканки монеты и сбора торговых пошлин. Она собрала земли в разных частях империи, но компактного домена, способного дать перевес над князьями, так и не получила. Такую возможность могла предоставить Италия, где процессы укрепления местной власти не зашли столь далеко. Только папство со своим «Патримониумом св. Петра» и королевство норманнов, утвердившихся на Юге, виделись Фридриху I главными соперниками. К этому моменту итальянские коммуны уже набрали сил, но между ними происходило постоянное соперничество. Если в Ломбардии Милан служил оплотом гвельфов, то Кремона сохраняла верность императору, а в Тоскане гибеллинская Пиза уравновешивала гвельфскую Флоренцию.
Императоры устремлялись в Италию ради коронования, а затем спешили назад, памятуя об участи Оттона III, но Фридрих I стремился обосноваться на Апеннинах надолго. Он обратил внимание на ресурс, который предоставляли ему знатоки римского права. Уже во время первого похода в Италию, перед тем как принять императорскую корону, Фридрих велел начать работу над кодификацией ленного права Ломбардии. Изданный в 1154 г. закон, запрещавший отчуждение ленных земель, стал первым шагом в работе, которая завершится позже созданием знаменитой «Книги феодов» — источника представлений историков о «классическом» феодальном праве.
Второй по счету поход императора в Италию (1158 г.) оказался еще успешнее. Сломив сопротивление городов, император собрал сейм на Ронкальских полях, где была составлена комиссия по определению регалий (прав императора), состоявшая из представителей 28 городов и четверых болонских юристов. Правоведы опирались на обновленную концепцию прерогатив императора как носителя публичной власти, их система аргументов предполагала точные доказательства. Города ссылались на незапамятные обычаи своих свобод, но подкрепить свои слова документами не сумели. В результате император получил право назначать консулов в городах, подчинять их власти своих чиновников — (подеста), распоряжаться торговыми пошлинами и возводить дворцы (пфальцы) на любой территории. В благодарность за помощь он даровал юристам хартию, гарантировавшую защиту всем, кто изучает право (по недоразумению ее иногда считают документом основания Болонского университета).
