Салобон выпустил из рук ствол неподатливой винтовки, сказал еле слышно:
— Маманя...
И сел на коробки, схватившись обеими руками за грудь. На спине у него отчетливо видимое в неверном факельном свете тут же стало стремительно расползаться словно чернильное пятно. Черное, только чуточку с красным отливом.
— Немцы!
— Чичас гранатой!
— Стой, идиот!
— Де нiмцi? Де?
Внизу нарастал кипеш, публика занервничала всерьез, и потому менеджер, отчаянно труся, что кто-нибудь горячий и впрямь гранату сюда швырнет, высунулся и завопил:
— Нет тут немцев, винтовка зацепилась! И стрельнула сама! Раненый у нас!
Снизу донесся вздох облегчения и тут же ворох матюков и прочей, меньшего калибра брани, на тему безголовых придурков, которые и подтереться не могут сами.
Те, кто принимал коробки снаружи, залезли в вагон, куча народу столпилась вокруг раненого — и остановилась, не зная, что делать.
— Вниз его давайте, там перевязывать надо! — распорядился старшина ВВС, на которого, как на самого старшего, оглядывались выжидающе, не пойми зачем влезшие в тесный вагон, люди.
— А ну, взяли аккуратно за руки — за ноги и вниз давайте! — рявкнул Лёха, громче, чем надо и опасаясь, что не послушают. Послушали, ухватили стонущего неудачника и, мешая в тесноте друг другу, потянули к перекошенному проему.
— Маманя... кхе...кхе... кхе...
Как обычно бывает при внезапной беде — публика в основной массе зачем-то прибежала и столпилась, хотя как оказалось сразу — без толку. Лёха мигом вспомнил виденные им аварии, только в будущем все еще и фотографировали на мобилы, а так — те же бестолковые зеваки, с мальчишки сдернули рубаху. Откуда-то взялась фляжка, из которой стали зачем-то поливать водой обнаженную грудь сопляка, спереди дырочка совсем была маленькой, но кровь из нее текла пугающе густо. К счастью, через публику продрались Семенов с Бендеберей, спрыгнувший с тендера паровоза Берёзкин заорал на толпу, чтоб делом занимались, а не пялились, командир отряда, словно проснувшись, рявкнул не хуже и куча зевак рассосалась мигом. Большая часть кинулась продолжать выгрузку, хотя и не без опаски. Осталось совсем немного — командир с лейтенантом, да пара матерых, которые тут же вытянули откуда-то из недр своих гимнастерок по индпакету, достаточно умело пришлепнули на пузырившиеся раны резиновые обертки чистой, внутренней стороной и потом принялись мотать поперек тщедушной мальчишеской груди ленты бинтов. Малец кашлял, звал маму и был, совершенно очевидно, напуган до беспамятства почти.
Злобный ефрейтор гудел что-то неразборчивое, но утешающе — убедительное и надо заметить, что оба мужика бинтовали довольно уверенно — без шика, неторопливо, но надежно.
Опомнившийся командир смущенно зыркнул на подчиненных, торопливо разгладил усы и тут же велел делать носилки. Погнал подвернувшегося под руку Гнидо (у того, как заметил менеджер, на поясе был теперь вполне себе кожаный ремень — и с подсумком, а на плече тяжело висели две винтовки), чтобы заменил разведчика Стукалова в секрете, и чтоб помянутый разведчик сюда бегом бежал. Переглянулся с лейтенантом и Берёзкин тут же упорхнул в хвост состава, где гремели железом и что-то шумно сыпалось.
Простреленный навылет салабон стал совсем маленьким, словно шарик сдулся, дите — дитем.
— Боляче.. Пече... — жалобно пролепетал раненый.
Он дрожал всем телом как промокший щенок и смотрел круглыми, молящими глазами. Прям лемур какой-то, а не человек, как подумалось Лёхе. И чувствовал себя Лёха крайне неловко. Вроде как надо что-то делать, а что — не ясно. В общем это чувство у него тут часто возникало, только сейчас стало острее.
Тяжело топоча, прикатился Стукалов, с места в карьер кинулся осматривать пацана.
Одобрительно кивнул, оглядев повязку. Обругал того, кто тут зачем-то воду лил, спросил про кашель, хмуро кивнул.
— Ну, что? — спросил комиссар.
— Профессора звать надо. Хирургия тут — мрачно ответил разведчик.
— А ты не сможешь? — поинтересовался помрачневший командир отряда.
— Нет. Я ж только курсы красных лекпомов закончил, а тут послойно шить, да и легкое задето, пневмоторакс. В лагерь его надо — уверенно ответил Стукалов.
— Тааак... Сам потащишь?
— Куда деваться. А, вот и носилки!
Лёха словно проснулся, и выдал, немного неожиданно даже для себя:
— На тот бок его класть надо. На раненый бок!
— С чего это? — удивились присутствовавшие.
— Нам врач говорил. Про Нельсона рассказывал, дескать, с раной в легкое нельзя на здоровый бок класть — дышать не сможет, давит это, сердце и кровища на единственное легкое, вот Нельсон и помер — несколько растопырено и торопливо доложил менеджер.
— Какой еще нельсон? — удивился Стукалов.
— Адмирал английского флота, погиб в Трафальгарском сражении — сказал всезнайка комиссар.
— А, я-то про борьбу подумал. Одиночный нельсон, двойной. Ну ладно, давай его на бок аккуратненько, на бок, да, на тот, где дырка. Писарь дело сказал, вполне логично выходит!
— Боляче! — охнул мальчишка.
— Терпи, казак, атаманом станешь — очень привычно выдал Стукалов. Тут подошедший Бендеберя накрыл скорчившгося мальца незнакомым кителем темно-синего сукна. Лёха с удивлением увидел на рукаве нашитый канителью золотой паровоз.
— Зёма, ты пригляди за кительком, чтоб не попятили — попросил ефрейтор.
— Я с Сибири — усмехнулся мимолетно Стукалов.
— Так рядом — два лаптя по карте — ответно блеснул зубами Бендеберя. Разведчик кивнул, взялся за ручки носилок прикрикнул на второго участника, они легко подняли тшедушное тельце и затопали в лес.
— Так не к месту! — удрученно сказал комиссар, глядя им вслед.
— А припрется если еще поезд — будет нам на орехи еще больше — сказал как обрезал пышноусый. И послал Лёху за комвзводами, подрывниками и лейтенантом. Обратно потомок прибежал злой и грязный, не разглядел в темноте, что из вагонов ухитрились как-то уголь частью ссыпать, навернулся на первой же куче, разъехавшейся под сапогами.
— Какие предложения будут? — спросил прибывших пышноусый.
Комвзвода переглянулись. Тот, что первый, доложил:
— С паровоза воду слили, уголька в топку подкинули, должно трубки насухо попортить. Уголь сколь могли вывалили — там полувагоны, так что открыли ссыпные люки, большая часть угля уже на полотне. Полили мазутом, готовы поджечь. С цистерной хуже — разве что винтовочным огнем дыр наделать, да опять же поджечь.
— Облить мазутом и поджечь тот уголь, что на паровозе, облить и поджечь вагоны снаружи — и пусть горят — сказал толковое комиссар.
— Мазут — не горит. Я помню свои детские мучения с попытками поджигания этого дерьма. По мне, так проще и уверенней поджечь чисто деревянный вагон. А чтобы поджечь облитый мазутом крытый вагон, то надо сначала под ним костер развести — вмешался Берёзкин.
— В чем проблема? Доски от этого же вагона, сухой уголь из тендера и вперед. И мазут горит, особенно если его раскочегарить. А с углем — тем более — возразил комвзвода.
— Незагорится — возразил лейтенант.
— А рассыпатиь и обливать — поджигать уголь — хрен нам времени хватит. Может и еще поезд же поехать какой — тревожно заметил комиссар.
— Загорится уголь — хорошо. Не загорится — черт с ним, им все равно придется перегружать, а он еще и просыпан широко — вообще отлично получилось. Потом будут там на топить собирать. Немцам сейчас освободить пути важнее. А вообще — нам валить надо отсюда подобру-поздорову — немножко нервно сказал комвзода — 1.
— Второй взвод, разгрузку вахона закончили?
— Попугивается народ, осторожничает, после самострела-то. И винтовки — говно-говном, все неисправные, зря возимся. Вот и представьте себе — у одной винтовки казенник развален, а у второй ствол погнут. У третьей в затвор пуля прилетела. И все это в грязи, крови и прочем. Такая 'халява'. Кто и как эту 'халяву' ремонтировать будет, если даже тисков и инструмента близко нет? — пробурчал другой комвзвода.
— Машеров! Подойди-ка! — окликнул пышноусый степенного партизана, возившегося в вагоне со станками.
— Слушаю!
— Мосинки из этих ломаных собрать сможем?
— Даже я соберу. И не одну — отозвался тот.
— А другие наши?
— Мосинки — запросто соберут. Тем более, что запчастей еще найдем. Тут к тискам еще кое-что полезное нашли.
— Значит так — все винтовки достать! Ефрейтор, пособите этим хлопцам, чтоб не пострелялись еще! И коробки шибче вытаскивайте!
Бендеберя козырнул, полез на вагон.
— Машеров, а что насчет поджоха ухля скажете?
— Идея попытаться сжечь уголь очень хорошая, поджигать надо в нескольких местах, если разгорится, то немцы сначала замумукаются тушить горящий состав, тушение, разбор, потом восстановление пути, это если мазут еще не подхватится, короче, дня два-три немцы точно ж/д путем пользоваться не смогут в лучшем случае — уверенно ответил тот.
— И как быстро они сюда могут нагрянуть?
— По моим прикидкам — у нас еще часа три есть. Потом может прикатить дрезина с патрулем или что еще похуже. Свезь между ближайшими станциями у немцев есть, факт пропажи состава будет отслежен оперативно и с довольно высокой точностью. Дальше, по идее, должен прийти ответственный за этот путь ж/д патруль.
— Товарищ Абдуллин, вы можете помочь с цистерной и ухлем?
Техник — лейтенант выступил из темноты. Все оценили здоровенную кожаную кобуру с пистолетом, весомо оттянувшую его поясной ремень. Смотрелось внушительно. Вид у пиротехника был соответствующий — этакий скромный герой.
— У меня три заряда, на цистерну и паровоз хватит. А вагоны мы и углем покалечим, невелика невидаль уголек поджечь.
— Отлично! Надо разхрузку концентратов убыстрить. Всех свободных людей сюда!
— Можно было бы дыру в стенке вагона прорубить, проще тягать будет.
— Действуйте!
* * *
Боец Семенов
— Ну, як — там? — встревожено спросил его из темноты ломающийся голосок.
— Гнидо, сто раз тебе говорилось — не шуми, когда в секрете лежишь! — укоризненно заявил кто-то добротным басом.
— Нормально там, меня вам на замену прислали — сказал в темную массу кустов боец и поправил свой пулемет.
— Что так?
— Руки нужны, там концентратов полвагона, да винтовки, а времени мало. Надо хотя бы в лес утащить от дороги, так что валяйте, разомнитесь. Если что — я с пулеметом прикрою.
— Далеко в темноте не утащишь, а утром фрицы по-любому явятся, и по протоптанной тропинке все и найдут — с сомнением заявил бас, впрочем, говоря на ходу и не теряя зря времени на долгие сборы.
— Да сообразили уже, послали гонца из лесовиков всех из лагеря вывести поближе, чтоб помогли таскать. А бегать будут все в разные стороны, чтоб не топтать сильно — объяснил Семенов.
— Поломают они ночью себе руки-ноги — заявил удаляющийся бас, хруст гравия под сапогами удалился, и Семенов остался в кустах при дороге один.
Рельсы тускло бликовали и в общем, позиция была хороша, с добротным обзором и малозаметной промоиной за спиной — очень удобной, по которой можно было бы свалить в лес безвозбранно. Странно, но красноармейцу сейчас даже хотелось, чтоб от немцев на подмогу поезду прибыла дрезина. Диверсий тут в районе на железке еще не было, стало быть немцы непуганые, бронепоезд сразу не пошлют, а вернее всего — как толковал Киргетов — причапает дрезина — этакое странноватое самоходное средство, тележка с колесиками и моторчиком, годная для езды по рельсам. И будет на дрезине сидеть пяток гансов с пулеметом. И с фонарями. Как в витрине магазина в городе. И можно будет резануть по ним так, чтоб одной очередью всех покалечить, с того края начав. Если кто и успеет спрыгнуть — так на эту сторону, тут его и добрать. И будет тогда у Семенова нормальный пулемет, к которому есть патроны и новые добыть можно. А у рачительного командира отряда будет возможность погордиться, что вот — два пулемета, причем один — бессменно на охране штаба. Потому как пяток патронов останется, механическая 'виталька' получится — тут боец тихо ухмыльнулся.
Ждать Семенов умел, причем так, что с одной стороны все видеть и слышать, а с другой — и о своем подумать, но так, чтоб не размечтаться и бдительность не потерять.
Как всегда — о доме своем вспомнил, о жене, дочке. Большая уже доча выросла, наверное, пока он тут в армии служил. Красавица растет, в мамку. И умница. Сыновей бы еще завести, без сыновей-то в старости плохо будет. Дочка-то фьють замуж — и будет жить бог весть где, а с сыновей толку больше, да и в хозяйстве — помошники.
Тут красноармеец помрачнел, далеко слишком загадал, а было уже у него суеверие такое, или примета — не стоит далеко планировать и пореже надо вообще о будущем своем загадывать. Не буди лихо, пока оно тихо! Вон сержант Кагамлык в кармашке гимнастерки держал три гривенника — как вернется домой, дескать, прямо с вокзала позвонит на работу жене, что — вот, прибыл, живой — здоровый. И даже предусмотрительно прикинул, что если даже одну-две монетки аппарат съест (а на вокзале телефон — автомат всегда капризничал) — он все равно дозвонится. А вместо этого прилетел ему в грудь, прямо в кармашек с денюжками, корявый и зазубренный осколок. И красноармейца Волынца тоже так и похоронили — со связочкой ключей от дома. Даже старшина Карнач не смог у него эту связку отнять, как не положенную по Уставу, а вот автоматная очередь — справилась. И много чего такого же было, нагляделся вдосыт. Зарекся Семенов, осторожничал.
А еще саднило — как с Лёхой этим быть, раздолбаем. Острая обида, которой боец на потомкову выходку отреагировал, чуть ли не за предательство принял, поутихла, опомнился он быстро. Осталось что-то, щемота какая-то невнятная. И сам бы не очень понял, что беспокоит. Потому как несколько слоев получалось в беспокойстве, словно в домашней кулебяке. Сглотнул слюну, подумал, что зря сравнил вкусную, праздничную еду с беспокойством. Вздохнул тяжело. Поел бы он сейчас пышной кулебяки, многослойной, с блинчиками, отделявшими одну начинку от другой. А беспокойство бы даром отдал, еще б и приплатил.
Понятно, что шли, пока шлось, да и думать там было некогда, только успевай ноги уносить. А вот сейчас время на мысли появилось. И чем дольше Семенов думал — тем беспокойнее становилось.
* * *
Менеджер Лёха
Писанины было густо и менеджер старался, как прилежный школьник. Добычи оказалось много и все надо было записать, потому как занудный комиссар все время говорил, что 'социализм — это учет!'
Вот Лёха и корячился. При этом его не раз посещала мысль о том, что будь взорванный поезд серьезным эшелоном — все бы прошло не столь гладко. Пожалуй, Машеров был прав и, скорее всего, как согласился и комвзвод-1, этот поезд был 'подкидышем', то есть местные железнодорожники осуществили внутреннюю перевозку, перекинув нужное и полезное с одной станции на другую, устроив этакий ведомственный 'междусобойчик', что было вне поля зрения армейского командования. Отсюда и набор перевозимого и количество. Сугубо местные нужды. И охрана — тоже из тех же железнодорожников Рейха. Скорее всего именно так все и вышло, потому и обошлось без нежданных гостей. Но ночью-то кто ж это знал!
