Чем дальше, тем больше все суетились, как ни старался сдерживаться командир, а и он нервничал. Невидимые часики отчетливо тикали в мозгу у почти всех — ну, кроме разве, молодых. Молокососы бурно радовались и были просто счастливы. А вот те, кто постарше, понимали — давно пора уносить ноги, но в чертовом вагоне была добротная и легкая жратва и веско сказанное пышноусым — что одной коробкой весь отряд накормить можно — отпечаталось в сознании.
Ухитрились проломить стенку вагона и теперь из него подавали коробки уже в разные проемы, это убыстрило разгрузку, винтовки, наконец, кончились, теперь шли только картонки с концентратами. И было их — многовато, если считать на нос. Людей поставили цепочкой, благо весь первый взвод свою задачу выполнил, теперь дело было за пиротехником. Коробки кидали друг другу, стараясь не натоптать лишнего. На опушке их складывали в штабель. Несколько партизан, умотав веревками увечные винтовки в тяжеленные тюки, ушли в сторону лагеря, но явно забирая в сторону. Как понял Лёха, там они должны были попутать следы и придти вразнобой.
Часть публики — в первую голову безоружные — тоже ушли, нагруженные коробками словно верблюды. Эти пошли в сторону запасного лагеря и им было проще — можно было воспользоваться лесной дорожкой, что проходила неподалеку — в километре— полутора. Оставшиеся лихорадочно корячились, разгружая сильно опустевший вагон. На дне ждал сюрприз — две бочки с соленой селедкой, разбившиеся во время аварии вдрызг, на отдельные клепки.
Потомок к селедке относился более, чем прохладно, а вот местные обрадовались — и тут же огорчились, потому что часть коробок размокла и брикеты с концентратами высыпались из мяклых картонок, да и уложить куда-нито рыбу было непросто. Народ, впрочем, оказался тертый и не шибко брезгливый — распихали рыбин в противогазные сумки, в сидора, в нашедшиеся мешки и, в общем, утащили все. Концентраты тоже разобрали, теперь вся группа одуряюще воняла селедками. Но на этих людей запах совершенно не влиял — наоборот радовались, что 'бессолевая диета' нарушена и теперь можно пожевать солененького.
Как ни удивился Лёха — а утащили все за один раз. Тащили невиданное количество на горбу. Самому ему тоже досталась пара коробок — даже командир с комиссаром волокли жратву.
Последним от состава ушел пиротехник. Его три 'заряда' оказались всего-лишь обычными минометками, только с взрывателями что-то намудрено было. Первый бабах был у цистерны (по ее круглому боку дал на пробу несколько очередей из автомата Берёзкин, но ни одной дырки не пробил, потом отстрелялись из винтовок — с тем же успехом, толстая оказалась сталь у цистерны). Грохнуло с металлическим лязгом и после этого что-то шумно полилось и заплескалось. Татарин умело снес запорное устройство. Потом рвануло у поезда. Третью мину Абдуллин просто закопал в кучу угля и принялся поджигать все, что мог. Загоралось неохотно, но пиротехник твердо был уверен, что разгорится на славу.
— Весь лагерь селедкой пропах — весело сказал знакомый голос в соседнем отсеке штабного навеса. Лёха привычно затаился.
— Так сожрали уже почти усе. Могу ухостить — ответил явно усатый командир.
— Нет, спасибо, воздержусь. Мне обратно возвращаться, не стоит внимание привлекать запахом. Вот если можно — лучше б мяса предложил, говорили мне, что разжились вы тут мяском.
— Это мы михом! Давно не ел? — спросил пышноусый.
— Откуда? Такой мясопуст фрицы устроили, только держись.
— Эх, мне с этим мясом мучение сплошное. Зубов-то нет, считай. Как раз перед войной собрался себе вставные челюсти заказать...
— Искусственные челюсти невыразимой прелести — усмехнулся голос.
— Тебе смешно — вздохнул командир, чью тайну узнал внезапно Лёха, потом спросил:
— Как раненые?
— Это ты о которых? О своих здешних или о тех сорока, что я в больнице под видом тифозных держу? — тут Лёха вспомнил, чей это голос — профессора того, что Усова с Половченей смотрел.
— О своих, разумеется. Те-то еще неизвестно, что и как, а своих если что эвакуировать надо — заметил пышноусый.
— Вот всегда ты так, о своих бедах думаешь. Пока с твоими все хорошо, даже этот мальчик вчерашний — и тот, в общем, средней тяжести. Тут у вас санаторий, считай, полноценное питание, свежий воздух, тишина. Даже вшей толком нет...
— А в райцентре как? — поинтересовался командир.
— Плохо. Тиф начался, фрицы на хвосте притащили. Вшивых у них — масса. Кормить ранбольных нечем, у местных и у самих с провизией небогато. Новая беда — с европейцами венболезни появились и такой вспышки давно не припомню — после гражданской, разве. Правда, в каждом худе есть добро — я помошника коменданта, оберст-лейтенанта Труккенброда, от сифилиса пользую, он за это на многое в больнице глаза закрывает, даже пайки выписал, пропуск мне, опять же. Медикаментов не хватает страшно. В общем — добро пожаловать в Средневековье. Ладно, справимся. Ты как с комиссаром? — спросил негромко профессор.
— Ладим помаленьку... Только он такой... Скоросшиватель, знаешь ли, с репродуктором. Ни такта, ни чутья. Тебя бы мне в комиссары... Не пойдешь? — вроде как с усмешкой спросил командир.
— А больницу на кого? Это же не только раненые, это все население города, наши, между прочим, советские люди.
— А если припрет?
— Припрет, будем думать. Половина раненых в течение месяца сможет уже своим ходом из больницы выбраться, вот глядишь и тебе пополнение будет. Двадцать бойцов обученных — не хухры — мухры, а?
— Да уж. Ладно, пошли обедать. Вот еще вопрос, напоследок — тут у меня по соседству в лагере беженцы: бабы, дети. Ломаю себе голову — жратвы мало. Если кормить детей — бойцам не хватит. Кормить бойцов — дети голодные. А на всех не хватает. И зима впереди. Что посоветуешь? Я пока в детский лагерь отправил из концентратов кисели и лапшевник молочный. Но все-равно тоскливо как-то.
— А селедку отправил? — с интересом спросил лекарь.
— Тебе все шутки — рассердился командир.
— Вовсе нет. Детям для полноценного питания рыба нужна, да и соль тоже...
Голоса удалились, а Лёха, вздохнув, стал писать дальше список добытого. Сроду бы не подумал, что столько разносолов выпускалось в это время — и супы и каши и кисели вишь. И по вкусу все это было куда аппетитнее, чем немецкие консервированные вегетарианские сосиски.
* * *
Боец Семенов
Пока руки делали привычную работу, голова могла и подумать. Вот она и думала, думала, думала, только беда — ничего умного не выходило. Это сердило красноармейца.
Вытащенная из взорванного состава куча ломаных винтовок была первостепенной задачей, оружие было жизненно важно. Потому партизан Машеров попросил себе в помощь тех служивых, что с оружием были знакомы плотно, да тех партизан, что с железом раньше дело имели. А попутно нагрузил общественно полезной работой четверых самых сильных мужиков в отряде — к всеобщей потехе и интересу они теперь занимались 'мартышкиным трудом' — при помощи найденной в вагоне наждачной бумаги пытались расшоркать ствол немецкого миномета до калибра советских мин. Они шурудили самодельным шершавым банником, периодически пытаясь сунуть в ствол выпотрошенный корпус советской мины. Получалось пока не очень, но командир загорелся, вспомнил Лескова с его 'Левшой', про чищеные кирпичем ружья, из которых пули вываливались, а не вылетали и благославил — и вот четверо здоровяков теперь корячились. Была, конечно, опасность угробить трофей такой кустарщиной, но попробовать очень хотелось, тем более, что лейтенант уверил — немецкими минами стрелять машинка все равно будет, только дальность уменьшится метров на сто.
Семенов же попал в ремонтную бригаду, которая сначала разбирала винтовки, и из исправных деталей собирала оружие заново. Сразу получилось так собрать семь штук. Одну — ту что была комом глины — неожиданно быстро вычистил скромняга Хренов, побултыхавшись с ружьем в ручейке полдня.
Дальше пошло сложнее, все-таки, как ни крути, а побиты мосинки были сильно. Вот и шла возня по разборке, чистке и сборке винтарей из разных деталей. Получалось, что при серьезном вкладе — только половина окажется вовсе непригодной.
С Лёхой пока все было неясно, хотя бойцу показалось, что потомок перестал его бояться, а наоборот, хочет теперь поговорить. Потому боец не очень сильно удивился, когда увидел гостя из будущего, нагруженного пустой бутылью в корзине.
— Привет! Меня вот послали к Жуку — за самогоном, я сказал, что для охраны нужен человек. Тебя присоветовал, как серьезного и малопьющего. Командир покочевряжился немножко, но согласился. Ты как, составишь компанию прогуляться? — видно было, что Лёха старается выглядеть безразлично, но голосок-то был неуверенным.
— Ну, это можно — солидно ответил Семенов, поднимаясь и вытирая замасленные руки остро вонявшей керосином тряпкой. По бедности своей партизаны с развороченного поезда даже керосинки без стекол забрали, 'карасин' здорово пригодился в чистке винтовок. Теперь все 'оружейники' шибали за версту запашком.
Сборы заняли совсем мало времени — боец взял свой пулемет, да второй магазин. Так и пошли, благо дорожка к Жуку была известна. Миновали секреты, теперь вперед вышел Семенов, он всегда был начеку, если находился вне зоны караулов.
Лёха сопел сзади. Несколько раз вздыхал тяжело, словно лошадь. Очевидно хотел, чтоб спутник спросил — дескать, что дышишь этак?
Семенов понимал это достаточно хорошо, но, во-первых, хотел отойти подальше, во-вторых, пусть гад помучается. Гад мучался. Это было хорошо слышно. Боец незаметно усмехнулся.
Наконец, отошли достаточно далеко от лагеря. Красноармеец оглянулся — они стояли на веселенькой лужайке с добротной шелковистой травой. Шелестели березы, окружавшие полянку.
— Перекурим? — спросил Семенов.
— Ага — ответил потомок и, потоптавшись на месте, уселся.
Оба не курили, потому воцарилась тишина. Красноармеец поправил кобуру с парабеллумом, которую ему подарил бурят, потом не спеша уселся. Кобура чуток мешала, сдвинул ее почти на спину. Самую малость Семенов гордился тем, что вот — у него теперь есть пистолет. Как и в любом мужском вооруженном сообществе — у партизан была своеобразная иерархия в плане оружия. Сначала — по тому, какая у тебя винтовка, потом после разгрома поездной охраны добавилось несколько пистолетов и теперь совсем внушительно смотрелись те, кто пистолет имел. Немного нарушал общую картину командир, который так и не отказался от своего старого нагана, ношеного до того, что почти все воронье слезло, особенно со ствола, и он был странно блестящим, белым. Зато комиссар теперь форсил маленькой аккуратной кобурой светлой кожи с вальтером внутри. Ушлый же татарин гордо таскал здоровенный польский, 'дважды трофейный' ВИС, подчеркивая свой титул техника-лейтенанта. Вот и пулеметчик оказался в привелегированной компании. Единственно, что огорчало, что в этом 'вроде парабеллуме' было всего три патрона, причем таких чудных, что такие никому и на глаза не попадались.
Нехватка патронов Семенову, видно, была предначертана судьбой. Он очень обрадовался, когда нашли партизаны брошенный тягач-броневичок 'Комсомолец' с пулеметом, ан был Дегтярев без затвора, да и тягач оказался распотрошен и для его починки, как считал Половченя, надо было бы напрячься. Впрочем, несмотря на все это к самому красноармейцу в отряде относились с уважением, что ему льстило.
— Я это вот... — сказал, смотря в сторону, потомок.
Семенов молча помотрел на него.
— Поговорить вот хотел типа... — выдавил из себя Лёха и выдохся.
— Так говори! — не удержался боец.
— Ты вот на меня волком теперь смотришь. А зря! — приободрился потомок.
— Мне было сказано, чтоб я тебя к нашим доставил — хмуро отозвался Семенов.
— Это я знаю. И — раньше мне все самому ясно было. Сам хотел к начальству попасть. У нас, в нашем времени очень была популярна писанина про попаданцев — начал выкладывать свои соображения Лёха.
— Погодь. Это что за такое — попаданцы? — удивился странному слову красноармеец.
— Это вот как я. Раз — и в другом времени. Альтернативная история, модно очень было. Книжек прорва была и в инете сплошняком.
— То есть вас таких много? И у немцев такое тоже? Есть, значит, способ в прошлое попадать? — забеспокоился всерьез Семенов. Ему отчетливо представилось, что вот у немцев вместо такого балбеса, как незадачливый Лёха, попадают, наоборот, инженеры и толковые спецы по всякому научному. Мороз по коже пробежал и — одновременно — досада, что вот талан такой видно красноармейцу выпал — и пулемет только видимость беспатронная, и пистолет тоже — так и этот 'попаданец' — тоже незаряженный. А с виду — как настоящий! Прямо сиди да ругайся с досады. Но собеседник грустно помотал головой:
— Да нет способа во времени путешествовать. Ну, то есть видно есть — я ж сюда попал, но это совсем непонятно — как. Просто в книжках было много про попаданцев. Типа вот как я попадают в прошлое — и давай прогрессорствовать, историю менять.
— Погодь. Опять слово непонятное. Это что значит?
— Ну, просто же. Раз там сразу к Ивану Грозному, Петру Первому или вот к Сталину, сразу глаза им раскрыть и тут же правители начинают действовать по-новому, правильно, и все получается, все победы выигрываются, наука цветет и пухнет, татаро-монгол пулеметами косят, немцев ядерной бомбой взрывают — ну и в общем у нас все лучше всех!
— А что, здорово. Мне — нравится! — серьезно сказал Семенов, прикинув, что косить пулеметом конницу — самое милое дело.
— Так и мне нравилось. Я таких книжек много почитал, когда от работы отлынивал.
— И с чего вдруг завилял?
— А все наоборот вышло! — печально вымолвил потомок, понурившись.
— Не поймешь вас, городских. Вроде и человеческим языком говорите, а как канитель тянете. Запутал ты меня, как котенок бабкину пряжу. Ты попроще, подоходчивее давай!
— Так если б я сам все понимал! Я же тоже только так, наощупь.
— Ты еще свое любимое, что 'в жизни все не так, как на самом деле' — скажи — хмыкнул Семенов, впрочем, несмотря на хмыканье свое оказался боец заинтересованным этим разговором. Да и хотелось самому понять — что же его тревожит все это время, как он с потомком встретился.
— Ну, вот как бы это объяснить... Я тут понял, как оно все непросто. Оттуда-то казалось, что тут живут этакие простофили, лаптем щи хлебают, очевидного не видят — а тут я, такой умный — хабах! И в дамки! Не, некоторые сомнения у меня и раньше были. В прошлом году как раз книжку этого, как его... Серба... Буркатовского который. Точно, ага. Прочитал, короче.
Семенов, который к книжкам испытывал некоторый пиитет, внимательно слушал. Потомок что-то надолго заткнулся, пришлось его пошевелить вопросом:
— И что там у этого писателя было?
— А там тоже такой попаданец попался. И ему вместо ковровой дорожки сначала по зубам надавали. Потом в НКВД мариновали. Потом он все выложил, разумеется, со Сталиным встретился...
— И что дальше-то было? Ну давай, выкладывай. А то через час по чайной ложке выдавливаешь — рассердился красноармеец.
