Постепенно в европейских воззрениях на Индию стали складываться два направления — «индофобия» и «индофилия». «Индофобы» (среди них преобладали миссионеры и значительное число чиновников-практиков колониального аппарата) видели в индийцах невежественных, злобных, трусливых и ленивых дикарей, лишенных каких бы то ни было добродетелей. Так, баптистский миссионер Уильям Кэри, переведший Библию на бенгали и санскрит, утверждал, что индусы «на самом деле погружены в глубины порока, мораль не является частью их религиозной системы». Хейстингс заявлял: «Индус представляется существом, функции которого ограничены чисто животными, но даже и к ним он относится равнодушно». Популярные английские журналы печатали статью за статьей, в которых побывавшие в Индии путешественники, миссионеры и коммерсанты повествовали о «варварских обычаях» индийцев, описывали их как коварных, жестоких, грубых и суеверных язычников, которые веруют и живут неправильно и нечестиво. Единственное, что может их как-то исправить — это обращение в христианство и отказ от «варварских обычаев». Манифестом «индофобов» стала вышедшая в 1817 г. «История Британской Индии» Джеймса Милля. Этот страстный обвинительный акт Индии и ее народу, отрицавший наличие у индийцев, в прошлом или настоящем, хоть каких-то положительных черт, надолго стал учебником как для колониальных чиновников, так и для индийцев, получавших европейское образование.
«Индофилы» восхищались культурой Древней Индии, стремились изучить ее наследие, но относились к современной Индии и ее жителям если не с гневным отвращением, присущим «индофобам», то с немалой долей осуждения за «деградацию» в сравнении с «золотым веком». Холуэлл считал древних индийцев «могущественными, богатыми, цивилизованными, мудрыми и образованными людьми» и сетовал на то, что потомки их избрали себе религию, которая «препятствовала общению с другими народами мира и поставила их в рабскую зависимость от брахманов». Джонс опасался, что неприглядный, по его мнению, облик современных индийцев может заслонить от его коллег их древние достижения[27]. «Какими бы деградировавшими и опустившимися индийцы ни выглядели в наше время, — писал он, — мы не можем сомневаться, что в некие древние времена они были великолепны в искусствах и оружии, счастливы в управлении и мудры в законодательстве». Таким образом, «индофилы» и «индофобы» объединялись в негативном отношении к современной им Индии, в презрении к индийцам нового времени и недоверии к ним. Они были равно и непоколебимо убеждены в абсолютном превосходстве европейской цивилизации над любой другой, включая индийскую: Джонс называл индийскую культуру «служанкой трансцендентально величественной Европы». Он и его коллеги даже утверждали, что овладели санскритом и фарси — языком мусульманской элиты и могольского законодательства — намного лучше самих пандитов и маулави (соответственно индусских и мусульманских ученых). Индийцам, заявляли они, нельзя доверять даже в том, что касается их собственной культуры, языков, религии и литературы; они либо с присущим им коварством намеренно вводят европейцев в заблуждение, либо просто не в состоянии рационально осмыслить собственное наследие. «Если мы будем судить только по тому, что думают туземные законоведы и ученые, мы не можем быть уверены, что они не обманывают нас», — писал Джонс генерал-губернатору лорду Корнуоллису. Изучив санскрит и фарси, продолжал он, «мы не будем введены в заблуждение пандитами или маулави». Корнуоллис был полностью согласен с ученым судьей, заявив: «По моему глубокому убеждению, каждый из жителей Индостана порочен»[28].
Так закладывались основы колониальной идеологии, а также колониальной индологии. Индологи изучали классическое прошлое Индии не только ради удовлетворения собственных интеллектуальных запросов и интереса западной аудитории, но и для того, чтобы сделать колониальную политику более эффективной. Они были убеждены в том, что самим индийцам нужно вернуть их древнее наследие, причем вернуть из надежных, европейских рук. Они не просто писали научные трактаты, но создавали «туземные кодексы» законов, основанные на санскритских памятниках начала нашей эры. В том, что сама Индия давно забыла это наследие, они видели ее «деградацию» и при этом, нимало не смущаясь явным логическим противоречием, обвиняли Индию в консерватизме и отсутствии «прогресса». «Индофилы» и «индофобы» были одинаково убеждены в том, что индийское общество — неправильное и нуждается в исправлении. Разница была лишь в том, что «индофобы» видели единственный путь исправления в христианизации и искоренении всех «индийских суеверий», а «индофилы» настаивали, что «исправление» должно учитывать собственно индийские традиции.
В отличие от Китая, который казался многим европейским мыслителям XVIII в. образцом просвещенной монархии, «государством философов», Индия с ее хаосом этносов, культур, религий, каст, да еще в обстановке «войн всех против всех», не могла выглядеть особо привлекательной. Она представлялась обиталищем порочных варваров-язычников, в лучшем случае — страной мечтателей, погруженных в размышления о трансцендентальном. Даже в начале XIX в. Гегелю, например, Индия виделась неподвижным, навеки застывшим «в сомнамбулическом сне» миром, ее жители — бесстрастными и бездеятельными рабами собственных абстракций, способными лишь «жить в мире грез и обретать счастье безумия в опиуме». Здесь он выступал явным оппонентом Джонса и его коллег, которые тоже полагали, что «основные черты индийцев не изменились со времен Дионисия»: то, что для Джонса было достоинством, для Гегеля, с его идеями диалектического развития, являлось патологией, сомнамбулизмом. В «Лекциях по философии истории» (1837) Гегель заявлял, что у индийцев нет и никогда не было истории и философии, одни лишь «грезы» при абсолютном равнодушии к земной юдоли, к реальной жизни. Вольтер также полагал, что «древние брамы, несомненно, были столь же скверными метафизиками и нелепыми теологами, как халдеи и персы, а также все основные народы, живущие западнее Китая». «Но зато, — восклицал он в эссе “Невежественный философ” (1766), — какая возвышенная мораль!.. Они не ограничивались справедливостью в отношении других, но были крайне строги по отношению к себе самим: покой, умеренность, созерцательность, отказ от всех удовольствий были их главным долгом. И все мудрецы других наций отправлялись к ним учиться тому, что именовалось мудростью». Опираясь во многом на книгу А. Доу, Вольтер в трактате «О душе» (1775) разъяснял: «Климат, в котором они живут, столь мягок, плоды, которыми там питаются, столь изобильны, а заботы, отягощающие в иных местах человека в течение всей его печальной жизни, так незначительны, что все располагает к бездействию, а бездействие — к созерцательности». Эта картина, разумеется, имела мало общего с реальной Индией и скорее походила на европейские утопии. Век Просвещения нашел в Индии свой идеал если не «благородного дикаря», то мудрого человека, близкого к природе и древним жизненным устоям.
Параллельно с романтическими мечтами о «нетронутом цивилизацией» Востоке, хранящем утраченные Западом духовные истины, среди европейцев XVIII в. были широко распространены представления об Индии как стране «восточного деспотизма». Этот образ был одинаково удобен для различных оппонирующих друг другу направлений европейской мысли. Те, кого существовавший в европейских странах порядок вещей устраивал, активно использовал Индию как контрастный темный фон, на котором достижения европейской цивилизации должны были выглядеть особенно ярко. Тем, кто был настроен критически, было гораздо удобнее и безопаснее бичевать общественные пороки на восточном — турецком, персидском или индийском примере. Если следовало обличить суеверия, к услугам мыслителей были брахманы, факиры и безумные фанатики, добровольно гибнувшие под колесами «Джаггернаута»[29], если надлежало заклеймить жестокость и насилие — это легко было сделать на примере самосожжения вдов, «тугов»[30] и прочего «варварства индийцев»; если нужно было осудить тиранию, то проще всего — на примере «восточного деспотизма»; если требовалось выступить против порока, сладострастия и разврата — легко было вспомнить о гаремах, танцовщицах и «азиатской роскоши».
Ни «индофилы», ни европейское общественное мнение в целом не ставили под сомнение законность и необходимость британского колониального подчинения Индии. Джонс слыл в Англии радикалом и даже имел смелость поддержать борьбу американских колоний за независимость, что создало проблемы в его карьере судьи. За индийцами, однако, он права на независимость не признавал. Все непоколебимо верили, что, как писал Ч. Уилкинс, индийцы были обязаны оценить «либеральное отношение, которое они испытали на себе благодаря мягкости нашего правительства». Если же они не испытывали благодарности к своим благодетелям и слишком обращали внимание на такие «мелочи», как массовая голодная смерть крестьян в Бенгалии, разорение ремесленников и купцов, упадок знатных родов или пренебрежительное отношение английских чиновников к индийской культуре, то это воспринималось в Европе как лишнее свидетельство глубокой порочности и неблагодарности «туземцев». В Европе находились люди, подобные Э. Бёрку, аббату Г. Рейналю и другим, которые осуждали британские колониальные порядки в Индии. Но и они обычно не ставили под сомнение само право англичан управлять Индией и эксплуатировать ее ресурсы: чаще всего критика была направлена лишь на «злоупотребления», «ошибки», «недостатки» британской администрации, которую призывали относиться к индийцам по-отечески, убеждать их в преимуществах европейской цивилизации мягкими гуманными методами, с учетом местных традиций. Законность и необходимость для Индии британского колониального подчинения и «приобщения к цивилизации» под сомнение не ставились.
Определенной спецификой обладал российский взгляд. Россия в течение многих веков стремилась установить торговые и дипломатические контакты с Индией. Важнейшим источником информации об этой стране были записки путешественников. В XVIII в. в Индии побывало несколько подданных Российской империи: татарский купец Исмаил Бекмухаммедов (1751), унтер-офицер русской армии Филипп Ефремов (1774—1782) — захваченный в плен сначала пугачевцами, затем «киргизцами», он был продан в рабство в Бухару и оттуда бежал в Индию; татарин Губайдулла Амиров, также захваченный кочевниками во время Пугачевского восстания; грузинский дворянин Рафаил Данибегашвили и музыкант Г.С. Лебедев, о котором речь пойдет ниже. Их записки публиковались и привлекали большое внимание читателей. Другой, также весьма информативный источник, составляли члены индийской торговой колонии, существовавшей с XVII в. в Астрахани — Петр I встречался с представителями этого сообщества и расспрашивал их об Индии. В 1716—1717 гг. Петр I направил к могольскому двору купца А.И. Кожина с официальным письмом, в котором вместе с «любительным поздравлением» падишаху содержалась просьба разрешить Кожину продать в Индии русские товары и купить индийские: «А в чем вашему шахову величеству в государстве нашем есть потребность, о том изволите с ним, купчиною, к нашему царскому величеству писать или словесно наказать. И мы, великий государь, то по желанию и для дружбы и любви вашего величества охотно исправить укажем»[31].
К сожалению, направленная Петром I в Среднюю Азию экспедиция, в составе которой ехал Кожин, была уничтожена по приказу хивинского хана. Об интересе российского государства к событиям в Индии свидетельствует факт пребывания в армии иранского правителя Надир-шаха, разорившего в 1739 г. Дели, «известного человека», сообщавшего все подробности русскому консулу в Исфахане И. Калушкину, который пересылал информацию в Коллегию иностранных дел. Разумеется, российское правительство интересовал прежде всего сам Надир-шах и передвижения его армии, но и ситуация в Индии, очевидно, была важна не меньше, иначе информатор не описывал бы ее столь подробно.
В 1762 г. в Петербурге вышел первый сборник индийских «поучительных басен» в переводе с французского. В 1788 г. была опубликована «Багуат-Гета, или Беседы Кришны с Арджуном, с примечаниями, переведенная с подлинника, писанного на древнем браминском языке, называемом санскрита, на английской, а с сего на российский язык»; переводчиком английской версии «Бхагавад-гиты» был А.А. Петров. В 1792 г. Н.М. Карамзин опубликовал в своем переводе сцены из драмы «Шакунтала». Источником послужил немецкий перевод с английского текста У. Джонса, вышедший в 1791 г. «Калидас для меня столь же велик, как и Гомер, — писал Карамзин. — Оба они получили кисть свою из рук Натуры, и оба изображали Натуру».
Подлинным основателем российской индологии стал музыкант Герасим Степанович Лебедев (1749—1817). «Возпламеняемая ревность к обозрению света» подвигла его предпринять путешествие в Вену, оттуда в Париж, затем в Лондон. В 1789 г. Лебедев отправился в Мадрас, откуда переехал в Калькутту и поселился там, зарабатывая на пропитание игрой на виолончели и уроками музыки. Сблизившись с образованными бенгальцами, он стал брать у них уроки санскрита, бенгальского языка и хиндустани. В то время как практически все европейские индологи сталкивались в Индии с нежеланием местных жителей обучать, даже за большие деньги, европейцев своим языкам, допускать их в храмы, излагать догматы индуизма, бедный музыкант Лебедев добился свой цели без труда. Причина была проста: русский путешественник явился к индийцам как искренне жаждущий познания, доброжелательный и непредвзятый собеседник. Он хотел изучить языки и культуру Индии для того, чтобы понять их и познакомить с ними русского читателя, а не для того, чтобы управлять «туземцами» и «улучшать» их. Предложив индийцам в обмен на уроки местных языков уроки европейской музыки, он выступил перед калькуттскими учеными, поэтами и музыкантами как равный, готовый к познанию и культурному обмену, и индийцы не могли не почувствовать это и не откликнуться.
Вместе с индийскими друзьями Лебедев открыл в Калькутте первый публичный театр европейского типа, имевший огромный успех. Английской администрации деятельность Лебедева и его дружба с индийцами не могли понравиться: театр был разорен при помощи целой серии интриг, а русского музыканта объявили банкротом и выслали из Индии. Вернувшись после многих злоключений в Россию, он поступил на службу в Коллегию иностранных дел, подготовил шрифты для печатания в России текстов на бенгали и хинди и, наконец, написал свой главный труд — книгу «Беспристрастное созерцание систем Восточной Индии брагменов, священных обрядов их и народных обычаев» (1805).
