Когда слесарь Петров сказал серьезным тоном, что этот паренек из будущего — 'носитель государственной тайны', Семенов понял важность момента. Пока жил в деревне — не очень понимал, что такое — вся страна. Вот сколько глаз видел, а остальное -как-то отвлеченно. В армии это как-то сразу вразумилось. По многим вещам — даже по приехавшему в часть из Владивостока капитану — командиру второй роты. Полмесяца человек ехал! А поезд — это Семенов своими глазами видал — очень быстро ездит. Даже дух захватывало от того, что представишь — какой величины территория получается, если по железке полмесяца шпарить приходится!
И государственный интерес вытанцовывался весьма мощной вещью. И то, как была оборудована дивизия, где служил Семенов и то, как другое государство распотрошило эту дивизию вдрызг и вдребезги, ударив еще большей силой, выполняя свой государственный интерес — все это было наглядно. В дивизии мужиков, машин и лошадок было поболе, чем жителей в райцентре, а райцентр областному городу уступал в размерах, как кот быку, чего говорить о крупных городах. А ради государственных интересов дивизию распылили в прах. И не ее одну. И с обеих сторон.
И вот теперь надо было решать, что делать с этим 'носителем'. Сильное было ощущение у Семенова, что не будет толку от беседы начальства с Лёхой. Не, языком болтать парень горазд, только вот отделить умно говоря зерен от плевел ему не дано. Вывалит все чохом, а разбираться в этой куче будет сложно. Правда, начальству за это и деньги платят, чтоб оно разбиралось.
Только вот сидя уже в глубоком немецком тылу верить в начальственную мудрость как-то не получалось. Да и насмотрелся уже Семенов на всякое за свою жизнь и людей всяких поперевидал. Нечем Лёхе свои слова подтвердить, одни трусы у него остались, и только краска в них сумасшедшая, а так — льняные, эка невидаль. И без того, чтоб чем-то сразу и четко свое происхождение подтвердить — сложно будет Лёхе. И Семенову, кстати, тоже, потому что они с Лёхой одной веревочкой повязаны.
Самое паршивое было в том, что сильно сомневался боец, что из Лёхиных рассказов выйдет что путное. И обидно втройне будет, что доберутся они к своим, и даже поверит особист в то, что Лёха не симулянт, прикидывающийся сумасшедшим и не шпион вражеский и даже его выслушают внимательно и все такое прочее и сделают что-то по его словам — и погорят на этом. Знал боец на своем собственном опыте, что благими намерениями путь в ад вымощен. И хуже всегда можно устроить. Уж что-что, а хуже всегда может быть.
От мыслей отвлек послышавшийся спереди звук. Вроде как бежит кто-то. Но тихо бежит, то ли что-то мелкое, то ли — если человек — то грамотно. Оглянулся на попутчика, тот шел хмурый, но встретившись взглядом сразу встрепенулся, уставился вопросительно.
Семенов показал взглядом на кусты, Лёха понял, тут же укрылся. Боец поморщился — не очень хорошо Лёха спрятался, ну да все лучше, чем столбом стоять. Сам тоже залег.
Топоток приблизился и скоро Семенов не без внутренней удовлетворенности отметил, что оказался прав — и мелкое и грамотно.
Девчушку, сосредоточенно бегущую по лесу он узнал сразу — лесникова дочка, того самого Жука. Потому негромко окликнул, по возможности доброжелательным голосом:
— Привет дочке Жука-лесника!
— Девчонка шарахнулась в сторону, настороженно уставилась своими громадными — на поллица глазищами. Что-то очень не понравилось Семенову в выражении ее личика.
— Добры дзень, калi не жартуеш — сказала она настороженно.
— А мы к твоему батьке с бутылью идем — за самогоном — поспешил успокоить бегунью Семенов и махнул напарнику. Тот неуклюже вылез из куста. Девчонка явно узнала обоих, но почему-то не успокоилась, а пожалуй что еще больше насупилась.
— Нельга iсцi, немцы ў нас!
— Опаньки, менты! — ляпнул Лёха и тут же смутился, когда малая полоснула его неприязненным взглядом. Серьезная деваха растет, понял Семенов, сообразительная. В папку своего, наверное. Одно слово — жуки.
— Цi не мянты, значна горш. Баця сказаў, што гэта "ягодакоманда" — со значением сказала девчонка.
— Как это — ягода? — удивился Лёха. Сам красноармеец промолчал, хотя и тоже удивился. Девчонка пожала плечиками, облизнула острым розовым язычком сохнущие после бега губы, не ответила ничего. Боец подумал, что скорее всего Лёху она не воспринимает всерьез.
— Ну если так, то фигня делов. Если б нормальные фрицы были, а это видать снабженцы — легкомысленно заявил потомок, не обратив внимания на это.
— Ага, больш брыдкiм — непонятно, но самым ядовитым женским тоном заявила девчонка, взглядом списав дяденьку Лёху в разряд последних дураков, если только Семенов правильно понимал женские взгляды. Ишь, малая еще, а откуда что берется!
— Ты ничего не путаешь, милая? Что это за ягода такая? — спросил ее озадаченный красноармеец.
— Не ведаю, так баця сказаў. I сказаў, што гэта самае дрэннае, што можа быць — решительно заявила девчушка.
— А сколько их? Что делают? Какие они вообще? — наконец-то перевел разговор в нормальное военное русло красноармеец, который засунул свою озадаченность подальше и решил ее больше не показывать.
— Усяго дваццаць шэсць. Мацёрыя. Лес добра разумеюць. Сабака ў iх ёсць неадчэпны, усё нюхае, яны яго берагуць. Стрэльбы ва ўсiх — речетативом зачастила юная разведчица.
— Стрэльбы — это что? — не понял боец местного говора.
— Ну, вiнтоўкi — снизошла до пояснения очевидного чья-то будущая невеста. И добавила вроде как с угрозой: Шукаць вас будуць, ад цягнiка.
— Какой еще ад? — удивился внимательно слушавший Лёха.
— Ну дзе вы вагоны ўзарвалi на чыгунцы — недовольно поморщившись разжевала то, что любому дурню было бы понятно, малая.
— Только винтовки? А пулеметы у них есть? — уточнил боец, сомневаясь в том, что девочка ответил разумно. Ну, не девочкино это дело, не по ее разумению так хорошо в оружии разбираться. А спросить все-таки надо.
— Кулямётаў няма, а аўтаматы ёсць! — поразила его в самое сердце девчонка и сама поняла, что удачно сказанула — глазенки заблестели ехидинкой. Черт их разберет, Евино племя, сама такая умная, при Жуке-папе выросла, или отец сказал.
— Ясно, красавица. Значит двадцать шесть крепких мужиков, с лесом знакомых хорошо, все вооружены, собака поисковая и брать нас идут от железки. Ну, разумно. Только с ягодой непонятно — подвел итог Семенов.
Отрада семьи Жука опять пожала плечиком:
— Яны сябе яшчэ "заяцкоманда" называюць.
Час от часу не легче. Тут в голову Семенову пришло, что не спросил самого главного:
— Они давно нас ловить пошли?
— Паўгадзiны таму — сказала девчонка.
Семенов и Лёха не поняли.
— Ну, трыццаць хвiлiн — сморщив носик пояснила юная партизанка.
Опять не поняли. Так то все ясно было, кроме 'заяцкомманды', а тут вот застопорилось.
— Нядаўна — нашла понятное слово дочка лесника.
— А они у вас обедали? — пришел очень вовремя в голову толковый вопрос.
— Не, з сабой ежу ўзялi, бацьку загадалi да вечара вячэру згатаваць.
— Ладно, ты давай беги, предупреди наших. Где лагерь — знаешь?
Девчушка презрительно фыркнула веснушчатым носиком.
— Гэта якi — дзе бабы, цi дзе мужыкi?
— Где мужики. И, знаешь что, ты там не показывайся всему народу — часовому только скажи, да сразу назад и следы попетляй, как заяц. Не надо, чтоб тебя там люди видели.
— А вы што рабiць будзеце? — с подозрением глянула девочка.
— Мы их задержим — спокойно сказал Семенов, чтоб не расстраивать ребенка. На самом-то деле не так он был спокоен, как старался показать. Маленькая женщинка это явно учуяла, глянула как-то странно, но ничего не сказала, скользнула в кусты и была такова. Точно, лесникова дочка, соображает как лес не будоражить.
— Ты что, всерьез? — тихо и недоверчиво спросил ошалелым голосом Лёха.
— Об чем это ты?
— Что мы их задержим. Их же взвод! — показал потомок свои познания в войсковой структуре и организации. Пообтерся, определенно пообтерся. Семенов промолчал, глядя на Лёху и усиленно думая.
— У нас и патронов ни шиша. Так что если задержим, так минут на пару, не больше. Да ответь ты, стоишь тут как памятник! — не выдержал Лёха.
— А ты что хочешь?
— Чего я-то? Ты ж тут старший! Только вдвоем — не удержим.
— Ага. А всем отрядом — удержим? Они взводом как жахнут...
Семенов сказал это нарочно. Он почему-то был уверен, что сейчас потомок заюлит и предложит задать стрекача, а тут пусть без них разберутся. И ждал боец именно этого и — честно признаться — очень не хотел увидеть такое паскудство со стороны потомка.
Но Лёха промолчал. Суетливо затоптался, нервно перебирая пальцами ремень карабина, заозирался.
— Ишь, заплясал, как конь перед случкой — хмыкнул красноармеец.
— Именно, что перед случкой. Поимеют нас от души — огрызнулся потомок, но топтаться не перестал.
— А ты не давайся — подзадорил его Семенов.
— Легко сказать...
Сказать действительно было легко. На деле получалось все куда сложнее. То, что Лёха не стал откровенно праздновать труса и не предложил дезертировать, значило не так, чтоб уж много. Чуточку полегче на душе стало, но только — самую чуточку. Самому Семенову мысль унести ноги, благо приказ таки ему лично взводный дал, в голову пришла сразу. Нехорошо, конечно и кому другому он в этом ни за что бы ни признался, но сам — то о себе это знал. И самое поганое было, что — первой эта мыслишка была. Потом — словно бы устыдившись такой подлости, разум выдал другое, противоположное решение, которое бойцу тоже не понравилось категорически — встать заслоном и принять бой. В отличие от первого — просто подлого и трусливого, но хоть мало-мальски выполнимого, это было еще и вовсе неразумным. Был бы тут пехотный Дегтярев с парой коробов дисков и толковым вторым номером — можно было бы рискнуть. С тем количеством патронов, что имелись — даже не смешно. Эх, вот как раз сюда бы тот нелепый танчик с африканской коровой на башне и экипажем! Но это уже было пустопорожним фантазерством, одернул себя боец.
— Ну так как, удержим мы их удар всем отрядом? — прямо глядя в глаза потомку спросил Семенов.
— Черт его знает. Вояк-то у нас мало. Нас так-то больше, да только наваляют они нам при любом раскладе, нам даже десяток раненых дополнительно — уже совсем невпротык! Вынесут они нам полотряда — куда деваться будем? — толково обрисовал ситуацию Лёха и Семенов с ним согласился. Тем более, что вполне могли быть эти гансы просто разведкой еще, прибывшей глянуть — кто это тут поезда забижает. Выяснят где лагерь — и потом накроют большей силой, перекрыв пути отходя. Проще пареной репы это, отряд уже хозяйством оброс, малоподвижным стал. Как ни кинь — все клин! Получалось, что единственный выход — перехитрить немцев, передумать их. Нет, ерохвостом сняголовым красноармеец не был, просто иначе как облапошить врага ничего иного не выходило. И значит, чтоб придумать что толковое — надо всей мозгой так задуматься, чтоб череп затрещал!
— Так что делать-то? — сбил с мысли Лёха.
— Погодь, не гони корзину. Для начала надо бы глянуть, куда немцы направились — может они у железки покрутятся, покрутятся, да и обратно подадуться.
— Вот здорово, мы, значит, вылезем и давай, как сова пыриться?
— Не, мы аккуратненько, тишком-молчком.
Потомок тяжело вздохнул.
— Возьмут они нас за химо! Это ты тихо умеешь лазить, а от меня треску, как от трех коров слепых — самокритично заметил Лёха.
— Значит, будешь больше сидеть, а мне потом сахаром возместишь — серьезно ответил боец.
Потомок опять тяжело вздохнул. А потом пришлось поднапрячься. Двигался Семенов быстро и тихо и у Лёхи все силы уходили, чтобы не шуметь очень уж громко и не потеряться, безнадежно отстав. Хорошо еще, что громоздкую бутыль красноармеец рачительно припрятал в яме с водой, замаскировав ее так, что теперь Лёха черта бы лысого это место нашел вообще. Да еще и по лесу долго перли. Когда оттоптал себе ноги окончательно, боец тихо показал — 'ляг и замри', а сам аккуратно шмыгнул дальше. То ли показалось Лёхе, то ли и впрямь пахнуло гарью и углем. К железке что ли вышли? Впрочем, замер он добросовестно и слушал тщательно, но кроме обычных шумов лесных ничего не отметил.
Пришлось таиться долго, пока, наконец, не услышал чуточку другой шорох — и впрямь скоро появился озадаченный Семенов.
— Ну как? — не удержался потомок.
— Все еще хуже — огорченно шепотом ответил Семенов.
— Не нашел?
— Нашел, чего не найти. Собачка у них подбрехивает время от времени, вот и слышно. Хотя идут грамотно, ясно, что лесовики.
— То-то лесовики, а тебя не заметили — усомнился Лёха.
— Я им не кабан и не лось. Гляделка у них еще не отросла, меня замечать.
— И что плохо?
— Идут они на лагерь, только не на наш, а к беженцам. А там бабы, дети, да раненый в жопу Половченя, который мужик, конечно, геройский и живым не дастся, но своим наганом ничерта он сделать не сможет, а не то, чтобы бегать, ходить еще толком не может. И возьмут их там всех ни за грош, а вовсе даром. Я-то попытался у них дорожку табаком просыпать, может собака нюх потеряет, тогда нам время будет подготовиться. Давай, пошли ходом, нам надо перед ними выйти.
— Табак-то у тебя откуда? Ты ж не куришь?
— Разжился. На войне табак, водка да ботинки — самая ценность, все что угодно можно приобрести. Даже лучше денег. Ладно, если собаку остановит — то не зря выкинул.
К сожалению табак пропал зря, собака шла как заведенная и до бабьего лагеря оставалось не так уж и далеко. Лёха совсем загрустил, вид у него был, как в воду опущенный. Надеясь, что он сам держится молодцом и уныния своего не кажет так явно, Семенов глянул в глаза потомку и сказал:
— Ну что? Зададим лататы, или немцев встретим?
У Лёхи вроде как на долю секунды глаза словно бы надеждой осветились, но тут же погасли. Он пожал плечами безнадежно совершенно.
— Чего спрашиваешь? Я же вижу — ты уже для себя решил все — пробубнил Лёха.
— И чего это я решил?
— Глаза блестят, побледнел. Драться решил, ясно же.
— Но это я решил. Ты ведь тоже человек? Вот и говори!
— Не уйти нам живыми...
— И все таки?
— Ну, драться, так драться — хмуро ответил потомок. И Семенов с радостью увидел — что и спутник его решился, можно на него положиться, больше всего боялся разочароваться, ан нет, ничего так держится. Только вот настроение у него похоронное, это плохо, подбодрить надо, обязательно это надо, как делали это перед боями и ротный и взводный. Должен быть настрой на победу, иначе нельзя.
— Андрей, держись бодрей! — ляпнул для начала не шибко гораздый в речах боец.
— Я не Андрей! — тут же огрызнулся потомок.
— Это поговорка — пояснил Семенов и вдруг неожиданно для себя родил весьма удачное: 'Лёха, не все так плохо!'
— Да ладно тебе меня тетешкать, не маленький. А сдохнуть — не велика сложность, смогу, чего уж там — вздохнул воспитуемый.
— Не, так не пойдет. Дохнуть для нас рановато. Победить надо — и не сдохнуть.
