В дуще он совсем не был так тверд и спокоен и вероятность того, что фрицы пройдут не той дорожкой была куда как возможна. Чертовы ленивые бабы, помогая при разгрузке трофеев с битого поезда, не слишком-то выполняли приказания, что им давали разведчики и потому натоптано по лесу было много и неприятно, шли где короче, где удобно, да еще и гуськом, чуть ли не тропу оставляя. Хотя, какой с баб спрос, война и охота не их дело, немудрено, что ничерта не понимают. И потому, хоть вроде и все прикинул, все вроде учел — волновался сильно, что немцы прямиком двинут к лагерю и придется их нагонять, а там, не ровен час, окажется у немцев арьергард. Красивое слово, запомнилось отлично и козырять подобными словечками Семенов любил, только вот сейчас догонять быстро идущих кормленых хорошо немцев было непросто, особенно с топочущим и пыхтящим паровозно Лёхой. И догнать получится не основную массу мяса для пулемета, а пару-тройку гансов в хвостовом охранении, и не факт, что те не услышат погоню за собой первыми. Да и дистанция для пулемета будет не той, что надо, автоматной дистанция будет, коротышечной, и тут скорее лейтенантова тарахтелка была бы уместнее, чем пулемет.
Потому — очень хотелось Семенову, чтобы немцы увидели оставленное им на вечную память добро и чтоб собака не сбилась со следа. А вот встретить — имея хотя бы малость времени на выбор места для засады — они с потомком немцев встретят в два ствола.
Прода
Конечно и тут было много сложностей, но самое главное — чтобы немцы клюнули на приманку. Глянул на потомка — тот взмок, как мышь, дышал, как загнанная лошадь, но держался в общем. Оставалось только вздохнуть, что не Киргетов или Стукалов в напарниках. Тут, несмотря на весь мандраж ожидания, Семенов чуточку ухмыльнулся, подумав, что будь тут Середа — он бы чего-нибудь отчебучил неожиданное, а окажись тут татарин — подрывник — может и стрелять вообще бы не пришлось, бумкнуло бы в лесу глуховато, да и все — и кончилась бы погоня. Один только раз увидел красноармеец — что такое грамотно поставленные мины — и этого вполне хватило, впечатлился. Шло четыре человека и взрыв-то был хлипкий вроде, дымок, как от ручной гранаты, но скосило троих наповал, порвав люто, а четвертый немного погодя умер. Его и бинтовать было без толку — весь в дырах.
— Ну, что? — нервозно спросил Лёха.
— Как говорит Жанаев: 'Торопиза нада нету'. Не топоршься. Еще не дошли до заманки.
— А они не свернули?
Боец мысленно сплюнул через левое плечо, посмотрел на нервничающего напарника сурьезным взглядом. Потомок притих, нахохлился.
Семенов недовольно пошмыгал носом. Он уже ощущал знакомую такую взбаламученность, какая всегда была у него перед доброй дракой, странную легкость в теле и холодок под ложечкой, сердечко стучало торопливо, запахи почему-то резче чувствовались и цвета в лесу вроде как ярче стали.
— Ты проверь — сколько у тебя патронов-то в карабине? И гляди, чтоб перезарядить получилось, с пустым ружьем бегать — последнее дело. А то еще умников видал — разроняют все и корячатся под огнем, собирают — тихо, но веско велел он потомку.
Тот сразу завозился, копаясь в подсумках, негромко лязгнул затвором.
— А ты не боишься? — вдруг спросил Лёха, утирая с лица пот.
— Топор да рукавица, жена мужа не боится, рукавица да топор, жена мужа под забор! — пробурчал в ответ красноармеец известной песенки слова.
— Не, я серьезно!
— Скажем так — опасаюсь. Что они таки к лагерю попрутся. А сейчас — нишкни и молчи, мне слушать надо. И сам слушай в оба уха!
Германцы что-то не торопились. Ну да, поспешишь — людей насмешишь, над ними не каплет, могут не торопиться. Основательные, суки. И это очень плохо, потому как одного толкового мужика им в команде хватит, чтоб следы распутать. Эх, сюда бы Стукалова. Сидит сейчас, небось, тюкает топориком, тешет бревно для замлянки и мурчит свою странную песенку:
— Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ним
Отца убили злые чехи, а мать с сестрой в огне сожгли.
Горит, горит село родное, горит отцовский новый дом
Сгорела вся наша деревня, а я остался сиротой.
Семенова, помнится, сильно удивило, когда кряжистый разведчик рассказал — а главное — показал, как можно в лесу мало наследить, а свои следы путать и от врага прятать. Много тогда себе на ус боец намотал, только вот не уверен, что сам справится с тем, что похожий на росомаху сибиряк показал. А Лёха — тот и вообще не сможет, только еще гуще наследит.
Стукалов-то правильные вещи говорил:
— Городские никогда в лесу следы на найдут, а кто в лесу вырос... Те даже каждую иголочку осматривать будут. Им нужно 'подарки' оставлять — капканы и ловушки. Может и повезет — попадутся, но и так движение замедлится. Осторожничать будут. А еще можно пройти вперед с почти незаметными следами и ловушками на следе. Потом вернуться по своему следу и уйти быстро и максимально чисто под 45 градусов назад. Почти навстречу. Часа через три резко поменять направление и так несколько раз. Но тут нужно уметь ходить по лесу не оставляя следов. Ну и под конец как заяц — петля и уйти по камням, воде или деревьям. По деревьям тоже можно, но нужно уметь. тут еще момент неожиданности — на деревьях следы не ищут, а с ветки на ветку перебраться можно... Только ни кору не обдирать, ни мох... Метрах в трех над землей...
Семенову оставалось только пожалеть, что не попробовал сам полазить — на манер сибиряка опытного. Сноровка сразу не дается. Впрочем, что жалеть сейчас — вот что есть, то и пользуй.
Тут красноармеец встрепенулся. Немцы стронулись с места. И — чертей им триста с хвостами немытыми — как говаривал детским тенорком важничающий лейтенант Берёзкин — гавканье точно стало приближаться. Клюнули!
— Так, Лёха, идешь след в след! Не топочи зря! И — слушай, что вокруг творится! Сейчас нам надо понаддать, времени нам нужно чуток — засаду устроить. И не боись, мы им сейчас колбасы нарежем — взвинчивая себя перед дракой, сказал быстро боец. И с радостью убедился — нормально держится напарник, годен в дело, значит. Хоть и нет кого толкового, но и такой напарник — польза большая.
— Понял?
— Ага! — кивнул головой потомок, поудобнее перехватывая карабинчик.
— Ты, главное, дыши поглубже. Не сбей дыхалку! — вразумил боец. И припустил по просеке. Лёха, все-таки пыхтя, поспешал сзади. В осеннему лесу шуршали падающие листья, но зелени еще было много и запах был — прям за грибами иди. Но сзади шли германцы, так что домашняя мысль у Семенова тут же испарилась, как капля воды на раскаленной сковородке. Тут же сменившись довольно глупым сожалением, что нет у него при себе Дегтярева с дисками. Если бы был ДП! Но тут же боец отвесил этому сожалению увесистого мысленного пинка, вспомнив, что если бы да кабы, то во рту б росли грибы и был бы не рот, а целый огород! Пара длинных очередей есть — вот и надо по одежке протягивать ножки.
Тут ухо уловило странное изменение звука — даже не умом, просто спиной почуял, что Лёха сзади не топочет. Обернулся, удобнее прихватив пулемет, и увидел, что потомок стоит странно нагнувшись, словно нюхает что-то перед собой. И еще почему-то вспомнилось когда-то виденное — как охотничья собака в стойке замирает. Вот так же и Лёха замер, неподвижно напружившись.
Немецкая брехолайка гавкала еще далеко, потому, бросив по сторонам взгляд и не найдя ничего угрожающего, красноармеец быстро вернулся к напарнику и шепотом попытался привести его в разумение:
— Что встал? Пошли!
— Вот, гляди — так же шепотом откликнулся потомок и ткнул пальцем перед собой.
Пришлось напрячь зрение, только тогда заметил висящий в воздухе перед Лёхой махонький огонек на манер светляка. Только по времени — не должно бы светляков тут быть, поздновато. И цвет чуток другой — в рыжинку отдает, словно уголек тлеет.
— Ты не понимаешь, это же это! — каким-то горячечным тоном сказал Лёха.
— Не понимаю — нетерпеливо согласился боец.
— Я за такой же — там у себя — хвать — и сразу тут! — пояснил потомок.
— Вона оно что! — удивился Семенов, прислушиваясь к далекому лаю.
— Ты это... Место запомни, а? — попросил потомок.
— А сейчас что? Не хочешь — обратно?
— Не. Я ж тебе помочь должен — искренне сказал Лёха. И опять, как завороженный уставился на огонек.
Неожиданно даже для самого себя красноармеец легонечко пихнул раскрытой ладонью горячую Лёхину спину, пихнул — и отдернул, так как вдруг забоялся, что и его засосет вместе с потомком — туда, где всякие мабилы и афоны. А этого красноармеец и хотел и не хотел сразу — как в покинутой давным давно гостеприимной деревушке, где осталась корова Зорька и симпатичные люди. Оно, конечно, хотелось бы пожить сыто и тепло, но тут оставались жена, дочка, друзья-товарищи и бросить их в беде боец никак не мог. В его понимании это был бы паскудный предательский поступок. Не мужской. И потому — сделал, что сделал.
Не пыхнуло, не ухнуло, гром не грянул, только вот там, где только что стоял разгоряченный бегом, переводящий дух неплохой, в общем, парень Лёха — стало пусто, только травинки, примятые сапожками потомка медленно распрямлялись. А самого старшины ВВС и след простыл. Как и не было его тут вовсе и никогда.
— Мы здесь сейчас справимся... Для вас... Вы — там справьтесь... Для нас... — с трудом подбирая слова для того, чтобы выразить прекрасно чувствуемое, но так сложно поддающееся выражению вслух чувство, сказал Семенов. Встряхнулся, прогоняя нахлынувшую внезапно печаль, которая всегда бывает, когда прощаешься с кем-нибудь навсегда, и припустил скорым шагом дальше. Лай собаки уже был слышен отчетливее, приближались гансы.
Уже когда боец выбрал свою позицию и мог ждать более-менее спокойно, внезапная мысль пришла в голову и он аж завозился на своей лежке. Хорошо, если Лёха улетит — или как там его переносит неведомое — к себе в свое время. А ну как куда закинет черт знает куда? Но эту мысль Семенов отогнал. Сделанное не воротишь, потому — остается надеяться, что Лёха прямой плацкартой к себе попадет. А собачка лаяла все отчетливее.
* * *
Менеджер Лёха
Первым ощущением — ну кроме тошноты, головокружения и прочих радостей буйного похмелья, была обида. Совершенно детская такая, мальчишеская, чуточку даже неприличная для взрослого мужчины. Помнил Лёха дружеский, даже пожалуй, ласковый толчок в спину. И не толчок, а вот так легонечко его боец пхнул. Или это все сон был? Менеджер потряс головой, похлопал глазами. С головы сползла пилотка с зеленой звездочкой, шлепнулась на колени. Сфокусировал зрение — руки в летной гимнастерке, сапоги кожаные. Не сон. А Семенов где?
Попытался вскочить на ноги, но не вышло, встал кое-как, благо кроме Семенова тут рядом быть никого не должно. А и Семенова не было. Находился Лёха в кустах невнятного растения, совершенно обыкновенные кусты. Поглядел под ноги, поднял лежащий на траве карабин, заодно поняв, почему так сидеть было больно, рукоять затвора в нежную попочку впивалась.
И взгляд остановился на полиэтиленовой трехлитровой сиське из-под пива 'Оболонь'. Какие-то блестючие обрывки фольги рядом.
Перевел дух. Прислушался. Неподалеку был какой-то бубнеж, потом шумно загомонили люди, что там вопили — непонятно, но явно что-то ободрительное.
Ноги у Лёхи внезапно ослабели, словно кости из них кто вынул и менеджер сел обратно, туда, откуда только поднялся. В носу как-то непривычно защипало и Лёха с удивлением понял — что вот вот расплачется злыми слезами. Его взяли и выпихнули из того времени. Перед самой дракой. Нет, он, конечно, волновался и нервничал, ну может и трусил тоже капельку, но для себя решил — примет бой не хуже Семенова. И черт с ним, с плечом, будет шарашить сколько успеет раз выстрелить. И даже попытается попасть. Потому что уже тоже стал понимать — в одиночку что-либо серьезное делать хреново. И любая помощь — в жилу.
А его рраз — и сюда.
ПРОДА.
И тут тоже было не разобраться с ходу в своих ощущениях, потому что рядом с большой обидой как на грех тонкой, но уверенной струйкой вилось и нешуточное облегчение, потому как громадная и тяжеленная, словно бетонная плита, напряга вдруг стала таять, отпускать потихоньку, потому как дурацкая эта пластиковая бутыль и всякий мусор рядом в кустах отчетливейшим образом говорил — все. Тут — мир, а война осталась так далеко, что ни руками ни ногами не дотянешься. Горькая, однако, получилась смесь, как хлористый кальций, которым пичкали Лёху в детстве.
Повертел головой — ища взглядом тот самый чертов огонек — и желая его увидеть и откровенно опасаясь, что — вот он будет тут висеть в воздухе и надо будет решить — хвататься за него, чтоб вернуться назад или — нет. И оба эти варианта были гадкими на вкус, только чуток по — разному. С плохо скрытым облегчением убедился — нет тут светлячка. Себе-то чего врать — очень не хотелось возвращаться на войну, особенно понимая, что чем черт не шутит — можно вполне там остаться очень сильно надолго. То есть — навсегда, в том неуютном и опасном времени. Ни малейшей тоски по войне Лёха не испытывал. А вот помочь Семенову — хотелось очень, странное дело — к этому невзрачному красноармейцу Лёха испытывал самые настоящие родственные чувства. И к Середе и к Жанаеву. Даже странно. Всего-ничего поболтались вместе по лесам-болотам, а родными стали. Даже ближе, чем родные. Ну, кроме мамы, конечно.
Посидел, собирая в кучу разбежавшиеся, словно овечье стадо под грозой, мысли. Вздохнул, встал, вытер на всякий случай глаза, и тут же, сделав первый только шаг — затормозил. Задумчиво снял с плеча закинутый на полном автомате чехол с карабином. Надо же, привык уже к оружию. А надо отвыкать, тут его светить совершенно не надо.
Припрятал карабин в кустах, травы надрал, присыпал. Только собрался идти — опять остановился. Выгреб из подсумков патрончики, ссыпал в подобранный тут же полиэтиленовый пакетик. Замаскировал как мог свой тайничок мусором. Вроде как и не заметно. Вздохнул глубоко и зашагал на голоса, раздвигая руками кусты. И вывалился на уже знакомый берег.
— Ого! Явление Христа народу! — раздался удивленный голос Валерки.
Лёха огляделся — ясно было, что только что начался перерыв после семинара или черт его знает, что тут было. Одеты все были более-менее прилично, не по-пляжному, но ясное дело, что менеджер в своих сапогах и униформе привлек общее внимание и тут же вокруг него столпилось довольно много публики.
— Погоди, каранавал же завтра! Ты что так вырядился? — удивленно заметил Валерка.
— И где ты был два дня? — весьма заинтересованно спросила Лилька, оказавшаяся тут же. Как-то странно спросила — и обрадованно и облегченно и с некоторой, как показалось Лёхе, этакой собственнической ноткой. Так собаку загулявшую отчитывает деликатная, но строгая хозяйка. Свою собаку. Задуматься на эту тему у Лёхи не получилось, потому что толпа раздалась, как стая мелкой рыбешки перед акулой и генеральный предстал собственной персоной.
И почему-то вернувшемуся в свое время менеджеру стало удивительно — ничегошеньки он не почуял, ни испуга пред лицом начальства, ни привычного ранее желания радостно замахать невидимым хвостом, приветствуя Хозяина и Повелителя. Просто стоял и смотрел. И чувствовал, что устал как собака. На пару секунд показалось, что генеральный собирается что-то отмочить, но тот не стал ни громыхать недовольством, ни оттачивать на Лёхе свое умение острить.
