Русские встали под стенами, да с доставкой припасов нескладуха получилась — как понял Паша — ровно та же беда, что у многих войск случалась, когда им резали коммуникации и лишали снабжения. Подвижные отряды черемисов и татар разгромили судовой обоз и жрать стало нечего. Потому на долгую осаду рассчитывать не приходится. Штурмовать — при кружащих вокруг конных бандах, которые могут ударить в момент штурма в спину — тоже опасно.

Московиты предложили прислать казанское посольство и заключить мир. Татары с радостью согласились — им штурм города был еще больше не нужен и грозил потерей всего.

Посольство прибыло в назначенный срок и подписало мирный договор. Так как московиты были сильнее, то они продавили одним из условий страшное для Казани — перевод ежегодной ярмарки в Нижний Новгород. Богатство — всегда сила и теперь этой силы казанских лишили. Раз Гиреи показали свою враждебность, раз казанцы не согласились на хана Шигалея — значит быть войнам. А потому не стоит усиливать врагов.

После этого Казани осталась одна прибыльная стезя — работорговля.

И судьба простая — от тех, кого они гребли в рабы.

Те торговцы, которым была мила нормальная торговля оказались не у дел. Но, с другой стороны, они и раньше не шибко влияли на политику Казанского ханства, да и у Гиреев они были на последних ролях.

Русичи, скорее всего сознательно пошли на этот шаг. Два вражеских ханства охватывали Московию мертвой подковой и потому надо было разбираться с ними по возможности поскорее. Незачем кормить врага. Врага надо бить и уничтожать.

Сахиб-Гирей появился в Крыму. И брат тут же посадил его в темницу, чтобы тот не слишком лег под турок. Так-то ханство уже сто лет как признало верховенство Стамбула, но то было не так обременительно. Тут получалось, что султан будет прямо ханами руководить. И посольство в Стамбул не поехало. Сахиб-Гирей охолонул. Через год его выпустили, и он помог своему брату укрепить трон, то есть обиды за сидение во узилище не имел.

Правил вторым лицом при брате, был калги-султаном, когда брату надоела круговерть заговоров и покушений и он уехал в Стамбул на постоянное местожительство, зажив по пониманию Паштета этаким персональным пенсионером, Сахиб — Гирей стал ханом Крымским. Ненадолго его скинул с трона мятежный родич, но султан турецкий помнил, кто хотел стать ему полным вассалом и прислал янычар. И те с ходу помогли вернуть трон Сахибу. Но это крымская история, сотник же продолжил про Казань.

А там молокосос-волчонок вырос в молодого волка. Город беднел без ярмарки, а рабов было взять негде.

Потому Сафа-Гирей решил поймать урысков в ловушку. Построен был острог для укрытия кавалерии, подготовлен город к обороне и нанесена смертельная обида русичам путем невиданного и чудовищного по тем временам оскорбления московского посла в Казани.

Какое это было оскорбление — сотник категорически отказался прояснять, видно было, что у него хоть язык и без костей — а не повернется про такое вслух баять. Покраснел только, даже не как помидор, а уже свекольно.

Мимолетно Паша посожалел об этом — все же в сплетнях про светскую жизнь и политику желтая пресса изрядно добавляла перчинки в мутный поток информации. А тут строго, прямо академично. Цензурированный школьный учебник.

Ехидно скаля зубы, рассказчик руками показал шибко хитрый татарский план. Вот крепость Казань. В ней — пехота. Русские обкладывают стены правильной осадой, ставят наряд пушечный — и тут-то сзади, тишком выйдя из укрепленного тайного острога — на них со спины наваливается конница, что в лесном остроге была сокрыта. Азтараканцы и ногайцы — которые загодя уже под Казань явились союзно с ханом — нападают с боков. И из крепости вываливается пешая орда. И всему войску осадному — гибель скорая и лютая. А там и за рабами — защищать Москву некому, все вои здесь под стенами лягут.

Судя по неприкрытой иронии план этот провалился, как сразу понял Паша. Не сработала ханская Барбаросса.

Так и оказалось. Пройдохи из Москвы как-то дознались о спрятанной коннице и ночью, скрытно воевода, князь Иван Овчина Оболенский (тут Паша фыркнул, вроде как чихнув, прикрывая совершенно неуместный смешок, потому как в голове крутнулась томная строка из якобы дворянского романса, только с этой нелепой вроде для княжеской аристократической добавкой: 'Корнет Оболенский Овчина налейте вина!'. Как-то это сильно смешно оказалось, особенно на фоне постоянных рассуждений про быдло и элиту.) Сотник недоуменно глянул и Пауль поспешно вник в рассказ, не показывая виду, что о другом думал.

Рекомый Овчина тихо обложил здоровенный острог, подтянул к единственному входу огневого боя наряд — и ночью атаковал! Спавшие за частоколом кавалеристы никак того не ожидали и взяты были мягонькими и сонными. Ворота снесли пушечным залпом. Резня была лютая, какая и должна была быть, когда просыпаешься — а все горит, ядра мячами прыгают, кони не седланы, визжат и бьются, доспехи не надеты, кто — где не поймешь! А урыски прут сплошной стеной, снося все перед собой острой сталью, только теплая кровь хлещет! К утру в заваленном трупами и сгоревшем дотла остроге живых татар не осталось, да и в полон взяли мало, не до того было. А у московитов потери оказались самомалейшими.

Еще и осада не началась, а конницы казанской не стало. На то глянув, тут же наметом, поспешно убыли обратно восвояси и союзнички ханские — азтараканские и ногайские войска. На них поглядев, и хан Сафа-Гирей удрал в чем был. За ним пустился вдогон Оболенский князь — Паша умудренно кивнул, ясно, Овчина решил все лавры собрать, ан обдернулся, другой оказался Оболенский — Лопата, отчего Пауль опять фыркнул. Хана догнать не получилось. Погоня вляпалась в засаду, подстроенную черемисами и Лопату привезли его дружинники мертвым.

Тем временем пушки ломали стены и башни и драться с каждой минутой осады казанцам хотелось все меньше и меньше. Они запросили мира. И открыли ворота. Крепость сдалась!

Рассказчик печально вздохнул, покачал головой.

С чего он так пригорюнился — фон Шпицбергену было непонятно совсем.

Оказалось, нелепо — двое воевод — князья Глинский да Бельский заспорили в воротах — кто почетно войдет в сдавшийся город первым!

— Так Оболенский же — он конницу вырезал! — не удержался Пауль.

Сотник глянул с жалостью, как смотрит отличник на непроходимого двоечника и второгодника. Постарался повторно прочесть лекцию про то, что вместно, а что нет и кто старшее на том самом гипотетическом государевом столе и сидит выше. Нет, так-то Паштет с первого раза все понял с местничеством этим, знатностью рода и заслугами предков, но уж больно это глупо с его точки зрения смотрелось. Гораздо глупее, чем спор перед пиром кто на какой стул сядет. Тем более, что спор князей затянулся, грянула гроза и — как показалось Паулю наивные московиты уже принялись праздновать и отмечать удачную победу — в общем казанцы охолонулись и вместо капитуляции устроили внезапную массированную вылазку из всех ворот, рубя московитов направо и налево, портя пушки, громя припасы и наводя ужас. Разгромить полностью силенок не хватило, но крови пустили изрядно.

Пало пять воевод и множество простых воинов. Вылазку отбили с трудом — ан оказалось, что теперь осаду вести не выйдет (небось и порох нашим пожгли — подумал умудренно опытный теперь Пауль).

Вернулись в Москву с позором, и государь рассердился не на шутку. Победа в руках была и такое позорище!

Князя Бельского хотел казнить смертью, но родичи упросили (опять Пауль усмехнулся, живо представив толпу этих многочисленных Бельских, ползающих за сердитым Василием на карачках и жалобно вопиящих хором. Адское получилось зрелище!) и обошлось суровой опалой для обоих спорщиков.

Начались переговоры о мире. Сафа-Гирей вернулся на трон, но все понимали, что радости будет мало. Московиты в силу вошли, победу почуяли. Хан опять удерет, благо показал, что умеет уносить ноги безоглядно — а город урусы спалят со зла.

Московитское посольство поддержало заговор против хана. (Опять усмешкой тронуло губы попаданца — вишь, в то замшелое время не только англо-саксонские посольства устраивали заговоры и перевороты! Сами с усами были!)

Гирей не успел казнить чужих послов и своих интриганов — полыхнуло в городе и скатертью — скатертью долгая дорога. Хану по новгородскому выражению 'указали путь' и он пошел туда, куда послали, то есть вон за ворота. Почему-то и претенденту из касимовских — Шигалею, тоже казанцы, наверное, общим референдумом, отказали в княжении, а попросили у Великого князя, чтобы тот им дал меньшого брата Шигалеева — отрока Джаналея. Что щедрый Василий и исполнил. Чего-чего, а уж найти седалище для трона...

Демократические выборы хана прошли успешно и Казань легла под Москву, наконец замирилась. В голове у Пауля крутилось странное — круговерть ханов на троне сильно напоминала 'больше двух сроков не править', да и то, что горожане сами выбирали кого из двух и более кандидатов посадить себе на шею. Ну чистая же демократия!

Но счастье не бывает долгим — Великий князь, государь Василий Третий помре. Нарыв на лядвее огромный — похлопал сотник себя по бедру, увидя, что лядвею чужак не уразумел. Паштет головой кивнул. Князь помер — явно опять не заладится с соседями, воспользуются. Как в воду глядел.

Только вздохнуть оставалось. Понятно же, что будет.

По лествичному праву должен был княжить Юрий Дмитровский, как старший в семье, да его мигом в тюрьме уморили.

Немного Паша помнил из когда-то прочитанного про то, что маленький Иван опекался тогда боярами, которые на юного правителя плевать хотели и в итоге их поперла долой от власти рыжеволосая красотка — мать Ивана, тогда еще не Грозного, Елена Глинская. Молодая и умная царица. Хорошо шуганула опекунский совет. И власть взяла в руки прочно.

Но это у урысков баба во главе — возможна, а татары сразу поняли, что пора начинать на колу мочало. И начали.

Юнца Джаналея то ли зарезали, то ли отравили, такие мелочи никого не интересовали уже, город остался без хана и вовремя приехал из Крыма Сафа-Гирей.

С солидным войском. Ворота перед ним открыли. Опять Гиреи на троне! Все теперь война началась — татары мигом устроили несколько походов за рабами и добром.

И мать государя — Елена, женщина волевая, строгая и крутая решила с таким делом покончить. Послала было рать, ан с запада Литва двинулась — тоже почуяли свой куш.

Переговоры с татарами — да при том и с посредничеством крымских властителей только время тянули, а походы и бои — к тому же и с новой войной от Литвы стали постоянны. При том хан вроде и не давал приказов своим мурзам — те вроде как без спроса самовольничали и потому обещания ханские 'не нападать, держать мир' слова доброго не стоили — сам хан и не нападал, а его нижние-ближние то на Галич, то на Кострому, то на Нижний Новгород, то на Чухлому, то на Вологду набегали, брали полон, жгли, резали и громили.

Понятно, опозоренный хан алкал мести. Споспешествовал тому.

И гадил, где мог.

Наконец и сам возглавил поход, выжег окрестности Мурома, загонщики полону собрали огромное количество. То же и с Нижним Новгородом. Только вот военные победы не задались — отошел Сафа-Гирей со срамом, города не взял, московитов не разгромил, а потери понес серьезные в боях с гарнизонами.

А переговоры все шли, ханы Гиреи обещали быть в мире с великим князем, но набег за набегом один за другим без продыху!

Бояре тем временем отравили мать Великого князя, больно уж самим править хотелось, а ее фаворита и советника — того самого Овчину-Оболенского в темнице голодом уморили. И остальных разогнали и казнили кому не нравилось такое раздербанивание государства на уделы. Походы на татар отложились, не до того было, набеги же усилились. Теперь казанские ходили грабить Русь как к себе в амбар, разве уж только самые ленивые не отправлялись в поход за чужим добром и рабами. Что захотел — то и взял! Приехал, хапнул и уехал. Прямо как Цезарь.

Города и крепости не одолеть, зато вокруг все как огненным шаром прокачено! Раньше была опасна Крымская украина, а теперь и на Казанской украине горе великое и житья нет. И совсем рядом враги. Нет там Дикого поля ходить недалеко. (Паша себе намотал на ус, что украин оказывается было минимум две).

Боярам же набольшим до того дела не было. Шуйские под себя власть мяли.

Иван, бывало, при таком опекунстве днями голодный сидел, да и всех ему близких порешили. Он и слова сказать не мог, за него решали. Хорошо, не догадались, кто растет, а то бы и ему, как матери яду б поднесли. Но тогда бы началась открытая междуусобица, она хлопотна и дорога, а так вроде как символ есть, только воли ему не давать — и все довольны.

Как Государь в возраст вошел, пять на десяте годов исполнилось, взрослый уже, не отрок — так его приказом, сразу как вокняжение окончилось, все же пошло войско на Казань.

И неожиданно без потерь до города добрались, все вокруг по татарскому образцу спалив, поломав и вернув часть полона. Шли налегке, без пушечного наряда, на стругах, потому город взять не смогли — но казанских напугали всерьез. Покуролесили от души и воспрянули духом — до того-то казанские почти безнаказанно гадили много лет.

Сафа-Гирей впал в злобу, начал карать изменщиков и очень скоро добился того, что казанские восстали. Мудрый сотник особо отметил, что как с тем диким Мамукой получилось — крымский хан своим все радости жизни позволял, а казанские получались как горькие сироты вне корыта, что им не нравилось. И в итоге поперли они крымских вон из города. Одни убытки и протори от них!

И Москва прислала Шигалея. Да только и его поперли еще быстрее вон.

Выгнанный Сафа — Гирей дважды подступал — первый раз с малой силой азтараканцев, их в город не пустили, а вот вторый — уже с войском ногайским. И его приспешники ворота тайно открыли, в Казань.

Началась резня, Шигалей бежал.

Не везло ему.

Опять Паше удалось усмехнуться потаенно и незаметно. Потому что не смог удержаться, представив, как казанские горожане хором по-татарски, нестройно, но попадая в знакомую мелодию как по нотам заученно и привычно поют песню группы 'Ленинград', ту самую, которая — 'Дорожная'. Точнее 'Ханская дорожная'.

А ведь и пели, наверное, что — ни то подобное. Как же без куплетов обойти такое событие, как ханские побегушки и менялки? Народ всегда был ехидным, особенно когда правители портачили изрядно.