Князь Барбашин 4

Так что появление посланца османского адмирала стало для него просто манной небесной. Отважный перс ведь не мог знать, что ему и без чужой помощи удастся отбиться от португальцев. Увы, весь его опыт говорил об обратном, так что Бард ад-Дин с радостью принял предложенную помощь, согласившись даже на то, что в случае победы станет вассалом османского султана. В конце концов, шиитам Бахрейна власть суннитов Ормуза давно обрыдла и если своих сил не хватает, чтобы отстоять свободу, то лучше уж служить султану-шииту, чем правителю-сунниту. Тем более что султан был далеко и сильно вмешиваться в дела бахрейнского вассала ему будет не с руки. Не то, что правителю куда более близкого Ормуза.

В результате достигнутых договорённостей из Маската к островам отправился флот из четырёх парусников и десяти шебек, имея на борту тысячу аскеров десанта. Увы, но из-за внезапного шторма (случайности, которых в войне на море всегда хватало) флот Серхат-эфенди задержался в пути и прибыл к месту сбора уже после того, как на остров высадился португальский отряд.

Симао да Кунья на пяти кораблях привёл с собой четыре сотни отлично вымуштрованных и хорошо экипированных солдат, заставив восставших укрыться в крепости. Португальский фидалго был абсолютно уверен в скорой победе, несмотря на то, что сил у него было меньше, вот только даже в иной истории эта осада окончилась пшиком, и через пятнадцать дней от португальцев осталось только полсотни человек способных сражаться, а их корабли безжалостно уничтожил шторм.

На этот же раз разгром оказался ещё горше. Да Кунья, поняв, что одной бомбардировки с моря недостаточно, высадил своё войско и часть моряков на берег и теперь осаждал мусульманскую крепость по всем правилам военного искусства. Португалец ожидал, что неказистый форт падёт довольно быстро, но Бард ад-Дин упорно держался, заставляя своего визави нервничать и совершать ошибки. В результате тот потратил на обстрел почти весь привезённый с собой порох и ему ничего не оставалось делать, как просить помощи у своего дяди, губернатора Индии Нуну да Кунья. Вот только отправить корабль с гонцом он в этот раз не успел.

А вот Серхат-эфенди был на седьмом небе от счастья, когда понял, что стоящие у берега португальские корабли были полностью небоеготовы. Оставшихся на них команд хватало на то, чтобы работать с парусами, но вести бой рук уже не хватало. Ходжа Сефер, поняв ситуацию не хуже Серхат-эфенди, погнал свои шебеки вперёд, помогая парусам вёслами. И в результате все португальские корабли были захвачены практически без сопротивления, разом превратив положение высадившегося десанта в бедственное. Ведь пороха у бойцов да Куньи уже практически не было, а послать за помощью было уже некого. Отчаянная атака на высаживающихся осман окончилась ничем, и португальцы сами оказались в роли осаждённых. И, как и в иной истории из-за дикой антисанитарии вскоре в их лагере началась чума, которая косила португальцев куда лучше, чем пули и стрелы осаждающих.

В результате Ходжа Сеферу и Бард ад-Дину досталась лишь горстка переживших болезнь пленников. Всего девяносто три португальца пополнили собой рабские бараки. Разделил эту участь и Симао да Кунья, который в этот раз не утонул в разбушевавшемся море. А вот османский флот, не ослабленный болезнью, достаточно легко пережил шторм и теперь стал на пять кораблей больше. Правда, каракка у Симао да Куньи была всего одна, остальные четыре корабля были парусно-вёсельные флибусты, но Серхат был рад и этому. Ведь парусник, доставшийся ему, был лишь год, как спущен со стапелей, и нёс на себе шесть десятков пушек. Христианское название на нем было сбито одним из первых, и теперь кормовой подзор украшала арабская вязь нового имени корабля: "Владыка востока". Всего за какой-то год его отряд из трёх кораблей разросся до небольшой эскадры в семь вымпелов, и останавливаться на достигнутом Серхат не собирался. Ведь впереди у османского флота был Ормуз, где в этом году собирался зимовать сам губернатор португальской Индии Нуна да Кунья. А захват такого пленника мог многое изменить в сложившихся раскладах...

* * *

*

Лето 1529 года от Рождества Христова, или как принято было считать на Руси, 7037 года от сотворения мира, стало для князя Шуйского-Немого довольно хлопотным. После того, как слишком высоко взлетевший племяш убыл в очередное посольство, он занялся укреплением своего положения в Думе. А то в связи с последними назначениями доминирование клана Шуйских превратилось в неустойчивое равновесие. На восемь сторонников Немого Бельские имели тоже восемь сторонников, и теперь любое принятие решений выливалось в борьбу за голоса неопределившихся. А таковых в Думе было аж шестеро, причём клан Захарьиных и тут держался обособленной группой.

И ведь не скажешь, что неопределившиеся были людьми глупыми. Но вот примыкать к кому-то определённому они не желали по разным обстоятельствам. Головин, тот понятно, он и без того напрямую с государем связан. Булгаков-Голицын всё ещё хранил обиду за то, что его подвинули в негласном рейтинге думцев после оршанской катастрофы. А Ванька Хомяк, князь Пеньков, тот на овловский статут был обижен. Он ему полноценно с земли кормиться не давал, да людишкам подлым много свободы предоставил. Вот и винил Шуйских в умалении прав людей знатных. Сам-то Василий Васильевич был с князем солидарен, только вот не в отрыве от земли он жил и ведал, чего та земля хочет. А потому и поддержал то, что племянник нагородил, так как понимал, что земские от того статута в эйфорию придут и князей Шуйских с государем боготворить станут. Но вот отчего Федя Мстиславский не пошёл за Гедиминовичами, того Василий Васильевич не понимал. А то, чего он не понимал, то его напрягало. Ведь никогда не знаешь, на чью сторону князюшка станет. Оттого Василь Васильевичу своё большинство в Думе иметь очень хотелось.

Однако то дела были свои, внутренние. А ведь Русь не в изоляции жила. И после её последних побед, многие соседи вспомнили о том, что когда-то водили дружбу с московским государем. Так что не успело уплыть имперское посольство, как в Москву заявились послы молдавского господаря Дума Кузмич и Тома Иванович с предложением восстановить антияггелоновский союз, что был когда-то подписан между Штефаном Великим и Иваном III Васильевичем. И в принципе в Москве были не против. Как Молдавия желала Покутье, так и Русь желала земли ярославова наследия. И на пути достижения желаемого у обоих стоял один и тот же правитель — Сигизмунд Казимирович.

При этом сам польский король довольно быстро узнал об идущих переговорах, и чтобы хоть как-то помешать начавшемуся сближению, запретил русским и молдавским посольствам проходить через его земли. И исполняя королевское поручение, по лету в Литве были задержаны молдавский и русский послы, направлявшиеся из Сучавы в Москву. Что вызвало резкое обострение русско-польских отношений и созыв дворянского ополчения по обе стороны границы. А Балтийский флот ненавязчиво так продефилировал мимо Гданьской затоки, показав, что в этом мире многое изменилось.

Однако, как ни странно, но эта вспышка милитаризма наоборот, охладила горячие головы, так как войны на данный момент (пусть и по разным причинам) не хотели обе стороны. Ополчения были распущены, флот ушёл в свои базы, а дипломаты заинтересованных сторон собрались в Чернобыле и пришли к соглашению, что арестованные ранее посланники будут освобождены и более ни русские, ни молдавские посольства не покажутся во владениях польского короля. А сразу оттуда русские и молдаване рванули в Крым, договариваться с ханом о разрешении пропускать их послов через его территорию.

И крымский хан немедленно (если так можно сказать про полуторамесячное раздумье) согласился. Причём главным образом на его решение повлиял как раз Сигизмунд Казимирович. Точнее то, что он принял у себя крымского изгнанника Ислям Гирея. И не просто принял, а заключил с ним договор и летом 1529 года мятежный царевич вновь подступил к стенам Перекопа, вызвав в ханстве политический кризис. Ведь Саадет-Гирей к тому времени уже не чувствовал себя уверенным правителем и откровенно боялся перехода большей части крымских мурз на сторону племянника. Но вот в чём он был хорош, так это в умении договариваться. Дядя и племянник встретились на лугу перед крепостью, и Саадет, разливаясь соловьём, предложил Исляму заключить мир. Льстивые слова и ложные слухи, распускаемые людьми Саадета, застили, затуманили разум царевича и тот, не слушая своих советников, знавших о положении дел в ханстве куда подробнее, согласился. Родственники снова помирились на прежних условиях, но осадочек в душе хана остался. Так что он не только разрешил проход посольств по своей территории, но и прозрачно намекнул, что готов стать третьим в намечавшемся веселье. Так сложился ситуативный союз из Молдавии, Крыма и Руси, направленный против союзного государства Польши и Литвы. И, понимая, что драка стала неизбежной, все стороны принялись лихорадочно готовиться к предстоящей войне.

Из Кракова, Сучавы и Солхата в Стамбул устремились тайные посольства, пытаясь заручиться поддержкой султана. Всё же Крым и Молдавия числились вассалами Порты, а Польша заключила с ней договор, что гарантировал ей определённую неприкосновенность границ. Однако Сулейман был занят куда более важным делом, и под этим предлогом просто отмахнулся от подобных "мелочей". Хотя на самом деле Порте определённо было выгодно взаимное ослабление и чересчур самостоятельных вассалов, и много мнящих о себе союзников. Но давать прямое добро на войну султан не собирался, так как в далеко идущих планах уже представлял себя этаким третейским судьёй, которому предстоит мирить противоборствующие стороны.

В Москве же, не нуждающейся в одобрении султана, между тем тоже разгорелись жаркие споры. Как оказалось, отнюдь не все в Думе одобряли взятый на войну с соседом курс. Всё-таки между Русью и Литвой было заключено перемирие, и часть думцев считала, что его не стоит нарушать. Но не потому, что это бесчестно (воистину в политике нет места таким понятиям), а потому, что есть куча других дел, на которые можно было потратить свалившиеся на страну деньги. И, как ни трудно догадаться, все они принадлежали к так называемой "южной партии", чьи интересы лежали в стороне от литовских земель. А ведь только одна Черта, строительство которой шло невиданными ранее темпами, ежегодно выкачивала из казны сотни пудов серебра. Но и земли, прикрытые ею, уже начали давать свою отдачу. Южный хлеб постепенно наполнял центральные земли, позволяя переводить всякие неудобья, которые раньше использовали от отсутствия альтернатив, под травы, лён и коноплю.

Не меньше средств съедало и крепостное строительство по Волге. Наспех сооружённые на всех перелазах деревянные острожки теперь по мере важности заменялись каменным строением, дабы дать спокойный отдых купцам, обживавшим новый торговый путь, и выдержать осадное сидение, если ногаям вдруг захочется повоевать. А они рано или поздно захотят, ведь по планам волжское правобережье со временем должно было полностью стать русским, а для защиты от местных кочевников планировалось построить засеки в самом узком месте между Доном и Волгой. Причём высаживать молодые саженцы вдоль Переволоки, что тоже требовало немалых средств, уже потихоньку начали. А грядущая война потребует изъять столь нужные для идущих проектов деньги на себя и далеко не факт, что воинская добыча покроет все расходы. И поскольку многие думцы, как уже было сказано, имели личный интерес на полудне, то война на закате им была нужна так же, как собаке пятая нога. То есть никак. Вот в Думе и кипели самые настоящие словесные баталии, порой переходя и не совсем в словесные...

Тогда-то уставший биться головой о стену непонимания Василий Васильевич и решил сделать ход конём, просто разбавив Думу новыми людьми. Правда, главным препятствием этому решению были как раз не думцы, а сам государь, который не желал лишнего расширения Боярской Думы, но ведь и Василий Васильевич не первый год в политике крутился. Он лишь дождался нужного момента, когда Василий Иванович был благодушно настроен, да правильно расставил акценты. И вот в Думе появились два новых окольничих. Вот только полностью переиграть соперников Немой не смог. Он-то планировал ввести в Думу двух Барбашиных — Михаила и Ивана — как начальствующих над двумя приказами, раз более близкие Михайловичи — Иван да Андрей — оказались такими дурнями, что вызвали гнев и опалу от государя и сейчас тихонько отсиживались по вотчинам. Однако Бельские быстро поняли, куда ветер дует, и встали грудью на пути новых назначений. В результате подковёрной борьбы, в Думу вошёл лишь один из Барбашиных: возглавлявший Стрелецкий приказ Иван Иванович Барбашин-Шуйский. Вместо же Михаила Барбашина чин окольничего получил Семён Фёдорович Бельский, который тут же забыл о своём желании отъехать в Литву, зато не забыл про своих друзей. Особенно тех, кто более всего нуждался в протекции. И потому уже к осени князь Пётр Телятевский получил назначение на южное порубежье первым воеводой небольшой крепостицы. Да, молодой княжич хотел бы сыскать службу где поближе к столице, но, увы, официально опалу с рода государь так и не снял, оттого даже такое попадание в местнические списки для Петра Телятевского стало большим шагом в карьере. А уж как повысился его вес в роду Телятевских и Ватутиных, и говорить не стоит. Ну а Бельские через подобное посредничество получили достойное пополнение в стан союзников. Это ведь худородность никуда не деть, а бедность — не порок. Да и наметившиеся в последнее время среди московской аристократии тенденции позволяли быстро исправить проблемы с казной.

В общем, ничего у Василь Васильевича не вышло, и пришлось ему вновь начинать вести переговоры с придерживающимися нейтралитета думцами, уговаривая, подкупая или даже угрожая, если было чем. Вот только и противная сторона не сидела на месте ровно и точно так же вела переговоры с теми же самыми людьми.

А вот Иван Барбашин, попав в Думу, стал куда лучше понимать саркастические высказывания младшего брата. Впрочем, на первых порах он никуда сам не лез, только поддерживая старшего Шуйского, однако, когда дело дошло до армии, не выдержал. Глава Стрелецкого приказа для многих знатных людей считался не совсем воеводою, ибо пехота в их понимании была не совсем армией. Увы, но многовековое царствование конницы на полях сражений не так-то просто было изжить, особенно из умов, привыкших думать в подобном ключе дворян и аристократов. И, как и их европейским визави, им понадобилось не одно сражение, выигранное пехотой, чтобы изменить подобный взгляд.

Так вот, расписывая армию для предстоящей службы, думцы как-то наплевательски подошли к участию в составе походных отрядов тяглого населения. А ведь кроме простой посохи, которую и сам Иван Иванович за силу не считал, в последние годы в походах подпирали дворянскую конницу не только царские стрельцы, но и так называемые "зборные люди". Вот только сбор подобного ополчения не был никак не отрегулирован законодательно. Что вызывало многочисленные недоборы или перегибы на местах, а, следовательно, и жалобы местного населения. Вот Иван Иванович и предложил, наконец, узаконить подобный сбор думским Уложением. В конце концов, в армии совсем недавно прошли массовые реформы, но коснулись они в основном дворянского сословия. Иван же Барбашин хотел получить в своё распоряжение более многочисленное воинство, не расширяя при этом количество стрелецких полков. И его ищущий взгляд упал на черносошных крестьян. А что? Ведь благодаря новым веяниям количество черносошных земель на Руси не только не уменьшилось, а, наоборот, из года в год лишь возрастало.