Князь Барбашин 4

 Но при этом он прекрасно понимал, что тянуть разом две больших войны (с Европой на западе и Персией на востоке) Великолепная Порта не способна и потому основательно закрепиться в отвоёванном городе он сможет лишь тогда, когда устроит португальцам перманентную войну по всему периметру, чтобы им стало не до больших экспедиций к Маскату. А потому ещё до того, как защитники Forte de Almirani сложили оружие, его эмиссары отправились в Ормуз и Бахрейн, который считался владением ормузских правителей. Вот только жадные до денег португальцы вынудили Шараф эд Дина поднять дань, выплачиваемую ему бахрейнцами с десяти тысяч ашрафи до шестидесяти тысяч. И Бахрейн восстал. Его правитель Бадр ад-Дин отказался платить грабительскую дань, собрал небольшое войско в восемьсот бойцов и с его помощью вырезал до последнего человека португальский гарнизон, находившийся на острове, показательно повесив его капитана на пальме. И стал активно готовиться к акции возмездия.

 Так что появление посланца османского адмирала стало для него просто манной небесной. Отважный перс ведь не мог знать, что ему и без чужой помощи удастся отбиться от португальцев. Увы, весь его опыт говорил об обратном, так что Бард ад-Дин с радостью принял предложенную помощь, согласившись даже на то, что в случае победы станет вассалом османского султана. В конце концов, шиитам Бахрейна власть суннитов Ормуза давно обрыдла и если своих сил не хватает, чтобы отстоять свободу, то лучше уж служить султану-шииту, чем правителю-сунниту. Тем более что султан был далеко и сильно вмешиваться в дела бахрейнского вассала ему будет не с руки. Не то, что правителю куда более близкого Ормуза.

 В результате достигнутых договорённостей из Маската к островам отправился флот из четырёх парусников и десяти шебек, имея на борту тысячу аскеров десанта. Увы, но из-за внезапного шторма (случайности, которых в войне на море всегда хватало) флот Серхат-эфенди задержался в пути и прибыл к месту сбора уже после того, как на остров высадился португальский отряд.

 Симао да Кунья на пяти кораблях привёл с собой четыре сотни отлично вымуштрованных и хорошо экипированных солдат, заставив восставших укрыться в крепости. Португальский фидалго был абсолютно уверен в скорой победе, несмотря на то, что сил у него было меньше, вот только даже в иной истории эта осада окончилась пшиком, и через пятнадцать дней от португальцев осталось только полсотни человек способных сражаться, а их корабли безжалостно уничтожил шторм.

 На этот же раз разгром оказался ещё горше. Да Кунья, поняв, что одной бомбардировки с моря недостаточно, высадил своё войско и часть моряков на берег и теперь осаждал мусульманскую крепость по всем правилам военного искусства. Португалец ожидал, что неказистый форт падёт довольно быстро, но Бард ад-Дин упорно держался, заставляя своего визави нервничать и совершать ошибки. В результате тот потратил на обстрел почти весь привезённый с собой порох и ему ничего не оставалось делать, как просить помощи у своего дяди, губернатора Индии Нуну да Кунья. Вот только отправить корабль с гонцом он в этот раз не успел.

 А вот Серхат-эфенди был на седьмом небе от счастья, когда понял, что стоящие у берега португальские корабли были полностью небоеготовы. Оставшихся на них команд хватало на то, чтобы работать с парусами, но вести бой рук уже не хватало. Ходжа Сефер, поняв ситуацию не хуже Серхат-эфенди, погнал свои шебеки вперёд, помогая парусам вёслами. И в результате все португальские корабли были захвачены практически без сопротивления, разом превратив положение высадившегося десанта в бедственное. Ведь пороха у бойцов да Куньи уже практически не было, а послать за помощью было уже некого. Отчаянная атака на высаживающихся осман окончилась ничем, и португальцы сами оказались в роли осаждённых. И, как и в иной истории из-за дикой антисанитарии вскоре в их лагере началась чума, которая косила португальцев куда лучше, чем пули и стрелы осаждающих.

 В результате Ходжа Сеферу и Бард ад-Дину досталась лишь горстка переживших болезнь пленников. Всего девяносто три португальца пополнили собой рабские бараки. Разделил эту участь и Симао да Кунья, который в этот раз не утонул в разбушевавшемся море. А вот османский флот, не ослабленный болезнью, достаточно легко пережил шторм и теперь стал на пять кораблей больше. Правда, каракка у Симао да Куньи была всего одна, остальные четыре корабля были парусно-вёсельные флибусты, но Серхат был рад и этому. Ведь парусник, доставшийся ему, был лишь год, как спущен со стапелей, и нёс на себе шесть десятков пушек. Христианское название на нем было сбито одним из первых, и теперь кормовой подзор украшала арабская вязь нового имени корабля: "Владыка востока". Всего за какой-то год его отряд из трёх кораблей разросся до небольшой эскадры в семь вымпелов, и останавливаться на достигнутом Серхат не собирался. Ведь впереди у османского флота был Ормуз, где в этом году собирался зимовать сам губернатор португальской Индии Нуна да Кунья. А захват такого пленника мог многое изменить в сложившихся раскладах...

* * *

*

 Лето 1529 года от Рождества Христова, или как принято было считать на Руси, 7037 года от сотворения мира, стало для князя Шуйского-Немого довольно хлопотным. После того, как слишком высоко взлетевший племяш убыл в очередное посольство, он занялся укреплением своего положения в Думе. А то в связи с последними назначениями доминирование клана Шуйских превратилось в неустойчивое равновесие. На восемь сторонников Немого Бельские имели тоже восемь сторонников, и теперь любое принятие решений выливалось в борьбу за голоса неопределившихся. А таковых в Думе было аж шестеро, причём клан Захарьиных и тут держался обособленной группой.

 И ведь не скажешь, что неопределившиеся были людьми глупыми. Но вот примыкать к кому-то определённому они не желали по разным обстоятельствам. Головин, тот понятно, он и без того напрямую с государем связан. Булгаков-Голицын всё ещё хранил обиду за то, что его подвинули в негласном рейтинге думцев после оршанской катастрофы. А Ванька Хомяк, князь Пеньков, тот на овловский статут был обижен. Он ему полноценно с земли кормиться не давал, да людишкам подлым много свободы предоставил. Вот и винил Шуйских в умалении прав людей знатных. Сам-то Василий Васильевич был с князем солидарен, только вот не в отрыве от земли он жил и ведал, чего та земля хочет. А потому и поддержал то, что племянник нагородил, так как понимал, что земские от того статута в эйфорию придут и князей Шуйских с государем боготворить станут. Но вот отчего Федя Мстиславский не пошёл за Гедиминовичами, того Василий Васильевич не понимал. А то, чего он не понимал, то его напрягало. Ведь никогда не знаешь, на чью сторону князюшка станет. Оттого Василь Васильевичу своё большинство в Думе иметь очень хотелось.

 Однако то дела были свои, внутренние. А ведь Русь не в изоляции жила. И после её последних побед, многие соседи вспомнили о том, что когда-то водили дружбу с московским государем. Так что не успело уплыть имперское посольство, как в Москву заявились послы молдавского господаря Дума Кузмич и Тома Иванович с предложением восстановить антияггелоновский союз, что был когда-то подписан между Штефаном Великим и Иваном III Васильевичем. И в принципе в Москве были не против. Как Молдавия желала Покутье, так и Русь желала земли ярославова наследия. И на пути достижения желаемого у обоих стоял один и тот же правитель — Сигизмунд Казимирович.

 При этом сам польский король довольно быстро узнал об идущих переговорах, и чтобы хоть как-то помешать начавшемуся сближению, запретил русским и молдавским посольствам проходить через его земли. И исполняя королевское поручение, по лету в Литве были задержаны молдавский и русский послы, направлявшиеся из Сучавы в Москву. Что вызвало резкое обострение русско-польских отношений и созыв дворянского ополчения по обе стороны границы. А Балтийский флот ненавязчиво так продефилировал мимо Гданьской затоки, показав, что в этом мире многое изменилось.

 Однако, как ни странно, но эта вспышка милитаризма наоборот, охладила горячие головы, так как войны на данный момент (пусть и по разным причинам) не хотели обе стороны. Ополчения были распущены, флот ушёл в свои базы, а дипломаты заинтересованных сторон собрались в Чернобыле и пришли к соглашению, что арестованные ранее посланники будут освобождены и более ни русские, ни молдавские посольства не покажутся во владениях польского короля. А сразу оттуда русские и молдаване рванули в Крым, договариваться с ханом о разрешении пропускать их послов через его территорию.

 И крымский хан немедленно (если так можно сказать про полуторамесячное раздумье) согласился. Причём главным образом на его решение повлиял как раз Сигизмунд Казимирович. Точнее то, что он принял у себя крымского изгнанника Ислям Гирея. И не просто принял, а заключил с ним договор и летом 1529 года мятежный царевич вновь подступил к стенам Перекопа, вызвав в ханстве политический кризис. Ведь Саадет-Гирей к тому времени уже не чувствовал себя уверенным правителем и откровенно боялся перехода большей части крымских мурз на сторону племянника. Но вот в чём он был хорош, так это в умении договариваться. Дядя и племянник встретились на лугу перед крепостью, и Саадет, разливаясь соловьём, предложил Исляму заключить мир. Льстивые слова и ложные слухи, распускаемые людьми Саадета, застили, затуманили разум царевича и тот, не слушая своих советников, знавших о положении дел в ханстве куда подробнее, согласился. Родственники снова помирились на прежних условиях, но осадочек в душе хана остался. Так что он не только разрешил проход посольств по своей территории, но и прозрачно намекнул, что готов стать третьим в намечавшемся веселье. Так сложился ситуативный союз из Молдавии, Крыма и Руси, направленный против союзного государства Польши и Литвы. И, понимая, что драка стала неизбежной, все стороны принялись лихорадочно готовиться к предстоящей войне.

 Из Кракова, Сучавы и Солхата в Стамбул устремились тайные посольства, пытаясь заручиться поддержкой султана. Всё же Крым и Молдавия числились вассалами Порты, а Польша заключила с ней договор, что гарантировал ей определённую неприкосновенность границ. Однако Сулейман был занят куда более важным делом, и под этим предлогом просто отмахнулся от подобных "мелочей". Хотя на самом деле Порте определённо было выгодно взаимное ослабление и чересчур самостоятельных вассалов, и много мнящих о себе союзников. Но давать прямое добро на войну султан не собирался, так как в далеко идущих планах уже представлял себя этаким третейским судьёй, которому предстоит мирить противоборствующие стороны.

 В Москве же, не нуждающейся в одобрении султана, между тем тоже разгорелись жаркие споры. Как оказалось, отнюдь не все в Думе одобряли взятый на войну с соседом курс. Всё-таки между Русью и Литвой было заключено перемирие, и часть думцев считала, что его не стоит нарушать. Но не потому, что это бесчестно (воистину в политике нет места таким понятиям), а потому, что есть куча других дел, на которые можно было потратить свалившиеся на страну деньги. И, как ни трудно догадаться, все они принадлежали к так называемой "южной партии", чьи интересы лежали в стороне от литовских земель. А ведь только одна Черта, строительство которой шло невиданными ранее темпами, ежегодно выкачивала из казны сотни пудов серебра. Но и земли, прикрытые ею, уже начали давать свою отдачу. Южный хлеб постепенно наполнял центральные земли, позволяя переводить всякие неудобья, которые раньше использовали от отсутствия альтернатив, под травы, лён и коноплю.

 Не меньше средств съедало и крепостное строительство по Волге. Наспех сооружённые на всех перелазах деревянные острожки теперь по мере важности заменялись каменным строением, дабы дать спокойный отдых купцам, обживавшим новый торговый путь, и выдержать осадное сидение, если ногаям вдруг захочется повоевать. А они рано или поздно захотят, ведь по планам волжское правобережье со временем должно было полностью стать русским, а для защиты от местных кочевников планировалось построить засеки в самом узком месте между Доном и Волгой. Причём высаживать молодые саженцы вдоль Переволоки, что тоже требовало немалых средств, уже потихоньку начали. А грядущая война потребует изъять столь нужные для идущих проектов деньги на себя и далеко не факт, что воинская добыча покроет все расходы. И поскольку многие думцы, как уже было сказано, имели личный интерес на полудне, то война на закате им была нужна так же, как собаке пятая нога. То есть никак. Вот в Думе и кипели самые настоящие словесные баталии, порой переходя и не совсем в словесные...

 Тогда-то уставший биться головой о стену непонимания Василий Васильевич и решил сделать ход конём, просто разбавив Думу новыми людьми. Правда, главным препятствием этому решению были как раз не думцы, а сам государь, который не желал лишнего расширения Боярской Думы, но ведь и Василий Васильевич не первый год в политике крутился. Он лишь дождался нужного момента, когда Василий Иванович был благодушно настроен, да правильно расставил акценты. И вот в Думе появились два новых окольничих. Вот только полностью переиграть соперников Немой не смог. Он-то планировал ввести в Думу двух Барбашиных — Михаила и Ивана — как начальствующих над двумя приказами, раз более близкие Михайловичи — Иван да Андрей — оказались такими дурнями, что вызвали гнев и опалу от государя и сейчас тихонько отсиживались по вотчинам. Однако Бельские быстро поняли, куда ветер дует, и встали грудью на пути новых назначений. В результате подковёрной борьбы, в Думу вошёл лишь один из Барбашиных: возглавлявший Стрелецкий приказ Иван Иванович Барбашин-Шуйский. Вместо же Михаила Барбашина чин окольничего получил Семён Фёдорович Бельский, который тут же забыл о своём желании отъехать в Литву, зато не забыл про своих друзей. Особенно тех, кто более всего нуждался в протекции. И потому уже к осени князь Пётр Телятевский получил назначение на южное порубежье первым воеводой небольшой крепостицы. Да, молодой княжич хотел бы сыскать службу где поближе к столице, но, увы, официально опалу с рода государь так и не снял, оттого даже такое попадание в местнические списки для Петра Телятевского стало большим шагом в карьере. А уж как повысился его вес в роду Телятевских и Ватутиных, и говорить не стоит. Ну а Бельские через подобное посредничество получили достойное пополнение в стан союзников. Это ведь худородность никуда не деть, а бедность — не порок. Да и наметившиеся в последнее время среди московской аристократии тенденции позволяли быстро исправить проблемы с казной.

 В общем, ничего у Василь Васильевича не вышло, и пришлось ему вновь начинать вести переговоры с придерживающимися нейтралитета думцами, уговаривая, подкупая или даже угрожая, если было чем. Вот только и противная сторона не сидела на месте ровно и точно так же вела переговоры с теми же самыми людьми.