Молния Ками-Сиратаки

— Разве такое вообще бывает? Равенство — это что-то гайдзинское. Демократия там, Париж, революции. У нас, в Японии, при любом разговоре, в любой ситуации есть старший и младший.

— Кроме гуми, — беглый якудзин поднял указательный палец. — Мы не зря называемся “сятэй”. Над нами старшие, но между собой мы равны.

Оцунэ пожала плечами и зевнула.

— Час поздний, старший брат. Я иду спать, а ты как хочешь.

Брат сощурил глаза в ниточки:

— И даже не спросишь, что мне удалось выведать об этой твоей Тошико?

Тошико смотрела в окно. За окном тянулись крыши невысоких домиков. Между крышами и дальше простиралась бухта. Через бухту синел в дымке берег Хокуто, дальше к югу Хониесе, а еще дальше, за проливом, Тошико ехала на синкансене — тогда, в мае. Не прошло и полугода, а кажется: полжизни…

Сейчас все ехали в длинном служебном лимузине отдела общественных отношений JR Hokkaido. Дядя Риота и сама Тошико помещались на заднем сиденье для почетных гостей. Дядин референт сидел справа от водителя.

На откидных креслах -“страпонтенах” ехали два служащих компании.

Слева сидел начальник отдела этих самых общественных отношений — молодой, гладкий лицом и холеный телом брюнет в превосходном черном костюме. На правом кресле Тошико с удивлением обнаружила того самого стажера, вчера продававшего билеты на линии Сэкихоку, а сегодня вот, сопровождающего досточтимого господина Танигути на прием, торжественный обед… И какую-то еще там церемонию Общества Японско-Гайдзинской Дружбы, на которую церемонию лимузин вез их сейчас по длинному мысу прямо в Сангарский пролив.

Начальник отдела общественных отношений сидел с видом ученой собачки; Тошико мысленно дорисовала ему тапочки в зубах и чуток повеселела.

Вчерашний знакомец надел почему-то парадную синюю пару с блестящими пуговицами, фуражку с витым шнуром. Официально JR Hokkaido не имела установленных правил в одежде. Однако, в человеке неистребимо желание принадлежать к сильной группе, к могучей стае. Все служащие JR Hokkaido с любым костюмом носили бело-зеленый галстук или бело-зеленый платок. Так: просто нравится. Почему бы и не носить, если свобода?

Или вот, как стажер: полный парадный комплект Нихон Тэцудо. Причем куртка вычищена, воротник отпарен и стоит крепко, все отложные клапаны-бортики наглажены, пуговицы надраены; когда успел? Небось, всю ночь старался? — вот потому, видать и шатается от недосыпа. Тошико обратила внимание, что движется усталый стажер весьма неохотно, медленно и аккуратно. Непонятно, за какие заслуги он просквозил в ближний круг досточтимого господина Танигути —даже не в машину охраны! — но на свое кресло стажер скользнул единым плавным движением, впору высокоученому наставнику Нагаэ.

Правда, господин Рокобунги тут же испортил впечатление, посмев задремать. Вместо чтобы восхищенно разглядывать спутницу.

Да как он посмел не обращать на нее внимания! Тошико час одевалась к этому визиту, и сейчас, даже на мягком сиденье, “держала спину”, чтобы белое платье ручной вышивки не утратило тщательно отглаженные складки.

Впрочем, для таких случаев предки кое-что внесли в этикет. Сложенный веер щелкнул, уткнувшись почти в нос дремлющему стажеру:

— Выбираю этого!

Досточтимый господин Танигути на мгновение превратился в дядю Риота и нарочито-изумленно вскинул брови.

— Выбираешь в качестве, э-э-э…

— Досточтимый старший Танигути, — Тошико проделала “короткий” поклон, придуманный нарочно для таких вот случаев. — Я высоко ценю вашу заботу и высказываю мнение без откладывания и уверток. Но, полагаю, окончательное решение по моему жениху примет, все-таки, мой высокочтимый отец.

Досточтимый Танигути закашлялся, прикрывая рот свежайшим белым платком. Начальник отдела общественных отношений сделал губами такое движение, что мысленно пририсованные ему туфли выпали.

Стажер молча проделал короткий поклон — стажер должен уметь кланяться, и потому “короткому” поклону его учили тоже — но двигался он при том с ленивой грацией тюленя Саппорского аквапарка. Тошико показалось, что чертов Рокобунги даже не соизволил проснуться!

Досточтимый Танигути внезапно развеселился.

— А почему этот? Он всего лишь стажер. Вот, смотри, у меня еще есть начальник отдела!

Тошико раскрыла веер с отчетливым хлопком:

— Стажер больше, чем никто. — После чего спрятала лицо за веером полностью.

Досточтимый Танигути снова придал себе официальный вид. Лимузин, видимо, прибыл к месту назначения. Вот остановился, и выскочивший референт отработанным жестом открыл дверцу.

Дверцу в ограде досточтимый Танигути открыл собственноручно, пропустив Танигути-младшую вперед. Господин стажер и уважаемый начальник отдела зашагали по узкой каменной дорожке следом.

Праздник О-Бон — праздник свидания с мертвыми. На второй-третий день О-Бон принято убирать семейные могилы. Если, конечно, семья в пределах досягаемости… Тошико шла первой и разглядывала на старых-старых камнях гайдзинские знаки, нисколько не понимая их смысла, а чувствуя только печаль и тоску.

“Филиппов Прокопий, 19 нояб. 1862 г., рулевой 27 флотского экипажа, 26 лет.”

“Махов Григорий, 8 окт. 1862 г., матрос 28 флотского экипажа, 26 лет.”

Пузатый камень в изголовье, перед ним словно бы татами зеленой травы, обрамленное каменным бортом, а над изголовьем росиадзинский крест, а рядом такое же изголовье, только без креста.

“Николай Всеволодович Шалфеев. 28 октября 1816 — 13 апреля 1889”.

Что она могла вспомнить из тысяча восемьсот восемьдесят девятого? Инспектор Фуджита Горо тогда звался уже инспектором и служил в Токийской полиции. А вот красавчик Тосико Хидзиката двадцать лет, как погиб. Точно: двадцатого июня “демон-заместитель” поймал свою пулю. Здесь, в Хакодатэ, только чуть выше, в сторону города. При обороне той самой крепости, где сейчас вместо стен и казарм самый красивый на севере вишневый сад. А вид на огни вечернего Хакодатэ не раз выигрывал звание лучшего во всей стране…

Как, должно быть, одиноко и страшно умирали все эти гайдзины столь далеко от родных берегов! Как тяжко и жутко скитаться в северных водах, если за спиной ни папиного вертолета, ни могучей корпорации Мицубиси, ни хотя бы шлифованной стали поездов “Син-Аомори”!

Служитель при кладбище подал метелки и совки. Парни взяли инструменты: господин Рокобунги с тем же сонным изяществом, уважаемый господин начальник отдела общественных отношений с видом побитой собаки.

— Пожалуйста, господа младшие коллеги, прошу вас, помогите мне. — Досточтимый Танигути смотрел поверх, в сторону пузатого, невысокого росиадзинского храма. — Я не могу сгибаться с тех самых пор, как на линии Нэмуро меня, тогда еще смазчика, ударило сцепкой в спину. Там уже и рельсы давно сняты, а я все хожу, как шпалу проглотивший.

— Вы… Служили смазчиком? Вы, досточтимый господин Танигути?

— Ты устроился на работу в “старую” дзайбацу, Рокобунги-младший. Ты просто пока не понял еще, насколько старую. Мы не останавливали движение ни седьмого января сорок первого, ни второго сентября сорок пятого. Если его высокопревосходительство премьер-министр Тодзио пожелал бы работать у нас, он бы начал с путевого обходчика.

Досточтимый господин Танигути усмехнулся:

— Конечно же, мы бы не посмели так поступить с божественным Тэнно. Он мог бы твердо рассчитывать на место бригадира…

Насладившись изумлением на лицах, досточтимый господин Танигути махнул рукой:

— Что же до нынешних…

Здесь досточтимый господин Танигути спохватился, что отец Тошико, прозванный “Сегун” — конечно, за доброту и ласку, за что еще-то? — как раз восхищается премьер-министром Абэ Синдзо. Тогда досточтимый господин Танигути дипломатично выдал всем “нынешним” повышение:

— У нас они, пожалуй, доросли бы до десятников.

Молодые люди переглянулись; господин Рокобунги поклонился чисто машинально — видимо, так и не проснулся, тюлень! Тошико безотчетно сделала шаг чуть ближе к дяде.

За оградой мельтешили фотографы, делая строго оговоренные и многократно согласованные кадры. В ознаменование Российско-Японской дружбы видный деятель промышленности и культуры из JR Hokkaido ухаживает за могилами на русском кладбище Хакодатэ. Извольте видеть: рядом его родственница, потому что любой кадр оживляет красивая девочка. Неважно, какая там тема. Фото с красавицей перепечатают кратно, десятикратно, стократно. А работают, понятно, молодые парни. Сметают мусор, обтирают камни специальными мягкими салфетками. На одном из парней парадная форма — пусть в JR Hokkaido и нет официального дресс-кода, но надо, чтобы всякий узнавал в кадре именно железнодорожника.

Тихо над камнями. Падают листья. Бесшумно мерцают фотокамеры, лишь чуточку громче перешептываются репортеры. Иногда ветром доносит гул турбин с той стороны бухты, когда из почти достроенного тоннеля линии Син-Аомори выпрыгивает желтый испытательный поезд.

— Поезд отходит через полчаса, — досточтимый господин Танигути оперся на капот лимузина. Буквально кончиками пальцев, не из-за тяжести тела. Скорее, безотчетно коснуться инструмента корпорации, впитать силы от символа своей группы.

Поправил галстук с узкой бело-зеленой полоской и улыбнулся:

— Итак, мы сделали политический демарш, о котором нас просили. Пора собирать плоды. Я займусь этим завтра, когда О-Бон закончится и местное начальство вернется из отпусков. Так что мы с коллегами заночуем в Хакодатэ. Тебя, Танигути-младшая, сердечно благодарю за помощь и поддержку в семейном деле. Полагаю, нет препятствий к тому, чтобы ты вернулась прямо сейчас.

Тошико посмотрела на вокзал Хакодатэ. Потом на гору Йокотсу, царившую над городом. Остаться на час и съездить, погулять по вишневому саду за пятиугольным рвом бывшей крепости? Тоску этим не разгонишь!

Досточтимый господин Танигути сделал краткий энергичный жест ладонью в сторону платформы:

— Думаю, господин Рокобунги не откажет в любезности проводить госпожу… Ты сама указала на него веером, — ответил досточтимый господин Танигути на укоризненный взгляд. — И надо сказать, смотрелись рядом вы вполне прилично. Пока ты не переоделась обратно в джинсовый костюм. Не сочетается с его формой.

— Уважаемый старший Танигути, не поеду ведь я через весь Хоккайдо в парадном платье.

— Да понимаю я, Танигути-младшая. Но как я мог не поддержать шутку, тобой же начатую? Словом, господин Рокобунги проводит к дому. А затем, если хочешь, езжай сама на ту свою станцию…

Досточтимый господин Танигути повернул руку ладонью вниз.

— Нет, я не желаю снова слышать ее название. В добрый путь!

Ну ясно, подумала Тошико. У тети Айко будет новая свеженькая сплетня. Раз так, зачем стесняться? И она нагло протянула стажеру сумку.

— На верхнюю полку закинешь.

После чего молодые люди раскланялись с троицей сотрудников постарше и влились в толпу пассажиров.

Пассажиров на линии Хакодатэ всегда полно. Тут никто не задумывается закрывать станции. Линия живее всех живых. Синкансэн покамест заканчивается на той стороне Сангарского пролива, на станции Син-Аомори. Оттуда на пароме до Хакодатэ-Хокуту, а уже затем до Саппоро все добираются золотистым экспрессом “Super Kamui”. Хотя сверкающие семивагонные красавцы отходят часто, места в них имеются не всегда. Но для сотрудников JR Hokkaido, конечно же, нашелся запас.

И, кстати, в экспрессе “Super Kamui” полки — не простенькие решетки коробков “сороковой” серии. Выгнутое полированное дерево, шлифованные ручки, закругленные углы, природный золотистый цвет и превосходный лак… Никак не выходит передать очарование словами. Воистину, с появлением фотографии люди немало потеряли в искусстве описаний.

Устроившись на сиденье, Тошико глазами показала вправо:

— Смотри, через два кресла мой сосед.

— Где?

— Ну, вон, видишь, такой колобок в жилетке из одних карманов? Он там у нас фудзибакаму собирает.

Синдзи присмотрелся:

— Вижу. Домой, наверное, мотался. Теперь назад едет.

Тошико согласно кивнула. Похоже, господин Отака Генго в самом деле возвращался щипать свои редкие травы.

— Ужинать будем?

— Давай подождем, — стажер замялся. — Тут сейчас по берегу поедем, будет красивый вид направо.

Тошико подумала и кивнула, покосившись невольно на соседа. Но господин Турист их не заметил. Уважаемый Отака Генго вовсю давил пикающие кнопки телефона. Судя по звукам — писал кому-то сообщение.

Сообщение.

Отправитель: Инспектор Фуджита Горо.

Получатель: Звуки арфы.

Копия: Сегун.

Содержание: Вернулись одним поездом.

Поездом высокочтимый господин Танигути Шоичи ездил редко. Во-первых, ему по должности давно уже полагался вертолет. Во-вторых, в столичном регионе, в земле Канто, поезда обычно набиты битком. Это не расслабленный фермерский Хоккайдо, тут все быстро и всех много.

Но высокочтимый господин Танигути Шоичи старался ездить поездом именно вот за этим чувством. Словно бы он один из многих тысяч жителей Канто. И ему всего лишь сорок лет, и он владеет миром, и дорога к вершинам корпорации Мицубиси — придуманной и основанной за полвека до войны с росиадзинами — все еще перед ним, и надо ее только прошагать.

Следовало, однако, признать, что и поезда теперь стали куда удобнее и просторнее, чем во времена оны. Из окна синкансена супруги Танигути видели, как со знаменитого мостика сотнями отпускают в Камогаву прощальные фонарики. Последний день О-Бон. Погостили предки, пора назад, на небо. Вот кораблики-“окуриби” и уплывают, освещая дорогу.

Самые большие огни вспыхнули под вечер. На пяти склонах вокруг Киото запылали черты пяти громадных знаков. Толпы людей остановились на улицах, перекрытых по такому случаю в центре города, от самых вокзалов до берегов Камогавы. С берегов особенно хорошо просматривался самый первый иероглиф “Великий” на холме Даймондзи.

Господин и госпожа Танигути молча стояли в громадной толпе киотцев и туристов со всех сторон света, выжидая того получаса между восемью и девятью, когда еще не прогорели все пять огненных иероглифов, и все они составляют ритуальную фразу. Трое взрослых детей Танигути собрались вокруг и тоже молчали. Первый праздник без неугомонной Тошико; сейчас все почему-то вспоминали отсутствующую младшую. То — как самую малость не бултыхнулась, опуская свой первый кораблик. То — как сломала руку нахалу, год назад ухватившего ее в толпе за ягодицы. То — как плакала истово, глубоко, чисто по-детски, когда первый раз поняла: фонарики не вернутся. И бабушка не вернется тоже.

Огни на холмах догорели. Далеко на краях забитой людьми набережной регулировщики в черно-белой форме, плавно двигая желтыми жезлами, начали понемногу расчищать улицы и проходы, чтобы толпа не качнулась вся разом и не случилось давки. Семья Танигути распрощалась: тоже молча, одними поклонами. Сыновья пошли к оставленным на стоянке личным машинам; за дочкой Макото приехал муж — на длинном лимузине министерства окружающей среды.