Уходящие во тьму

По мальчишескому голоску Тошико поняла: под грозными кожаными доспехами старшеклассник. Самое большее, первокурсник университета, или, что вероятнее, морского колледжа, потому что приехал со стороны Юбэцу.

— Только в детстве мы встретили старых друзей, — Оцунэ подала платочек, и Тошико быстро смахнула влагу с лица. Вечер спускается, впрочем. Ничего там особо не видно.

— … И новых старых не будет. Вот, сестрица, мои друзья. Парни, отвезете нас на берег? В час грусти так приятно посмотреть на море!

На море собравшиеся не смотрели, да и не особо оно различалось между крыш. Далеко от берега станция Син-Хакодатэ. Новый вокзал высокий, красивый, с трибуны для почетных гостей хорошо выглядит на сине-сером послеполуденном небе. Вот на вокзал смотреть надо. Вокзал — гвоздь сегодняшнего праздника.

Море тоже хочет на праздник. Идет по ногам сырой выдох Сангарского пролива, заворачивает полы пиджаков, дергает строгую “бизнес-юбку” единственной в группе женщины, госпожи начальницы по связям с общественностью.

Общественность ликует. Дождались-таки светлого денечка. Полсотни километров до Син-Аомори теперь можно миновать минут за десять. Не надо парома ждать, не надо прогноз погоды наизусть учить. Прибыл, наконец, “поезд-пуля”, зеленый красавец “эйч-пятой” серии, с длиннющим “зимородковым” носом. Носяра шагов сорок, вся делегация вдоль него становится в один ряд, а только потом начинается сам поезд.

Птица-зимородок ныряет за рыбой и носом пробивает воду. Поезд-синкансэн ныряет в тоннель Сэйкан и носом пробивает воздушную стену. Специальный нос понадобился потому, что “поезд-пуля” ныряет в черную тьму быстрее, чем японские пилоты пикировали на росиадзинские позиции под Номонганом в тринадцатом году Сева. Ну, может, и не быстрее. Но завывает куда страшнее, это уж точно!

Сегодня не тринадцатый год Сева. Хвала ками, сегодня восемнадцатое марта двадцать седьмого года Хейсей. Или, на гайдзинском, восемнадцатое марта две тысячи шестнадцатого. Историческая дата: впервые от столичного Токио до холодных северных земель Эдзо можно по земле и доехать. Корабль не нужен!

Вдоль зеленого носа начальники в ряд. Начальник Северного Направления, досточтимый господин Танигути. Начальник финансового отдела. Начальник транспортного департамента. Начальник отделения тяги. Начальник секции сигналов и связи. Начальник перронной службы… Вон, его молодцы, все на подбор, в отглаженных темных кителях, белых перчатках, в золотых пуговках на всех рукавах-карманах-клапанах, только на лбу пуговок нету. На лбу темные фуражки, а на фуражках нормальные золоченные кокарды. Стоит живая цепь, не пускает пассажиров, пока внутри поезда уборщики вытряхивают мусорки, метут коврики, протирают панели, меняют чехлы на сиденьях.

Шестнадцать минут — и поезд уходит обратно. Полчаса — и новый на его месте. Два часа — первый поезд уже летит мимо Сэндая, под памятником Датэ Одноглазому. Три часа — зимородковый нос рвет воздух префектуры Фукусима.

Четыре часа: Токио. Пока еще пригороды, но синкансэн летит по собственной линии, скорость не снижает. Четыре часа двенадцать минут, приехали. Нить от столицы к далекой окраине. К Северным Землям, которые Японией считаться начали так недавно, что даже еще не префектура — губернаторство.

Начальники смотрят на темнеющее небо. Вроде бы облачность. Поезд не корабль и не самолет, JR Hokkaido не зависит от милости моря и ветра.

— Во сколько же нам это встало! — повелитель финансистов качает лысиной.

— Мы должны меняться, — начальник транспортного департамента поворачивается плавно, чтобы никого не сбросить на рельсы объемистым брюхом. — Вот послушайте, коллега: раньше я работал в компании, производящей фотопленку. Я все это видел воочию.

— Что именно?

— Смерть отрасли. — Толстый начальник транспортного департамента устал держать брюхо на весу, но сесть пока нельзя: церемония. Надо радоваться. И начальник транспортного департамента старательно улыбается, аккуратно, медленно, помахивая ладошкой в белой перчатке. Форму он сегодня не надевал: не влезть ему в стажерский китель!

Репортеры чуть смещаются к дверям вагонов, метель фотовспышек удаляется. Начальник транспортников смотрит им вслед ностальгически:

— Наши магазины по всей стране получали с каждого клиента трижды: за продажу катушки пленки, за проявку, за печать выбранных кадров. Отличный заработок!

Делегация тиснется в поезд. Служба перрона грамотно вклинивается и разбивает поток, чтобы не возникло давки. Парни старательно машут синими рукавами с белыми пятнами перчаток. Пожалуйста, сюда, уважаемый господин. Прошу вас, уважаемая госпожа. Позвольте, я подниму ваш багаж…

Начальник транспортного департамента говорит:

— Да, уважаемый коллега. Отличный заработок. Он-то нас и погубил. Когда появились все эти “айфоны” и прочая… — толстяк делает широкий жест на публику вокруг трибуны, обводя лес поднятых рук со смартфонами и “раскладушками”, — мы с самого начала понимали, что происходит.

— Но?

— Но, уважаемый старший коллега, прибыли оставались достаточно высокими. Мы не находили сил отказаться от привычной бизнес-модели. И вот! Сегодня пленку, считай, не покупают, кроме сугубых фото-отаку. Пришлось менять работу; поверьте, в моем возрасте это непросто!

— Я не слышал этой истории.

Толстенький начальник транспортного департамента усмехается. Со стороны кажется: радостно, и только начальник финансового отдела видит: улыбка печальная.

— Конечно. Все делятся историями успеха. Мало кто делится грустью.

— Грусть откуда, Синдзи-младший?

— А… Король репортажа. Конечно, запуск синкансэна, и без тебя? Скажи, друг Фурукава: чего твой оператор курицу в руках носит?

Господин Фурукава помялся, огляделся, подошел ближе, чтобы не перекрикивать праздничную сутолоку и шепнул на ухо:

— В ручной репортажной стабилизатор ебнул. А по закону подлости вместо треноги у нас шаткая хренога. Да и с треноги — одна точка, а мне-то надо движуха, чтобы в новостях смотрелось динамично… Вот, курица как стабилизатор камеры. Нацепили малую репортажную курице на голову. Курица старается держать голову ровно и микропинки вполне себе амортизирует. Биотехнологии!

— Слышь, ты как не японец. А собрать совещание, выработать стратегию, написать план?

— Слышь, про меня потом. Смотрю, все ваши празднуют. Госпожа Кобаяси и то юбку на ладонь укоротила. На госпожу Хирата глянешь, пуговицы с ширинки отлетают. А ты чего кислый такой? Ты же писал, тебя повышают?

— Верно. И с апреля-мая обещали мне младшего коллегу выдать.

— И денег прибавится, нет?

— Прибавится.

— Так чего повесил голову? Вы поссорились?

— Да сам не знаю.

Господин Фурукава решительно вытащил Синдзи из основной массы празднующих, отвел к ближайшему кафе — где, конечно, обнаружилась Фурукава-младшенькая, болтающая ногами за блюдечком с чем-то девчачьим, сладким: не то парфе, не то гайдзинский зефир, Синдзи не вникал.

— Так! — Господин Фурукава потер ладони. — Сейчас привлечем специалиста. Сестра, нужен твой совет. Синдзи, в чем дело?

Сели на пластиковые креслица. Пива Синдзи заказывать не стал:

— Я сейчас в графике, у меня оборотный рейс через полчаса. Собственно, в чем и проблема. На работе запарка. Я не смог приехать на Белый День. Слова не сдержал.

— Подумаешь, форс-мажор.

— Госпожа Фурукава, со мной такое первый раз в жизни.

Тогда малявка Хотэру, повышенная до “госпожи Фурукава”, приняла вид, подобающий обращению, и серьезно, печально сказала:

— Тетрис научил меня: пытаешься встроиться в систему — исчезаешь.

— А?

— Я говорю: нефиг сиськи мять. Мужик ты или погулять вышел? Освободишься, цветы в зубы и ехай к ней.

— Не знаю, когда освобожусь. Я теперь в постоянном составе.

— Больше не стажер?

— Нет.

Госпожа Фурукава понурилась:

— Вот и сказочке конец. В сказке полагаются стажер и богатая наследница. Впрочем, лучше тебе перестать быть стажером, чем ей перестать быть богатой наследницей. Практичнее, нет?

— Госпожа Фурукава! Ты без гипса?

Малявка Хотэру повернулась к важному репортеру:

— А я говорила: заметит! Надо верить в лучшее, братик. Ты проспорил!

— На что спорили хоть?

— На кухонное рабство до выходных.

Синдзи и не хотел, а улыбнулся. И словно бы маленькой улыбки не хватало, чтобы столкнуть печаль с души. Синдзи даже чуть выпрямился. Или все потому, что небо посветлело, протиснулось мартовское солнце? Сезон кэйтицу, “пробуждение насекомых”. Он, Синдзи, не сверчок — а вот, пробудился тоже.

— Послезавтра равноденствие, — господин Фурукава захлопнул ежедневник. — Ты в курсе, что Ками-Сиратаки закрывается двадцать пятого марта? У меня заявка на съемочную группу. Все официально, окончательно.

— Через неделю ровно?

— Спорим, братец Синдзи, что тебя поставят машинистом на последний поезд?

Синдзи подумал. Потом еще раз подумал. Осторожно сказал:

— Полагаю, такая шутка вполне в духе моего начальства. Только вот официально я в отделе сбора первичных данных. На дистанцию, в тягу, меня пока не переводили.

Репортер только рукой махнул. Синдзи кивнул: в самом деле, с него началась история, и досточтимый господин Танигути вполне может решить его руками историю и закончить. Отучить наглого щенка вступаться не в свое.

Или здесь прав кореш Фурукава? И досточтимый господин Танигути полагает, что оказал Синдзи честь: собственноручно отрубить голову мечте? Прошлому? Детской наивности?

— Я не самурай, — проворчал Синдзи. — Мы, тондэнхэй, люди попроще. Кстати: до отхода моего состава еще двадцать минут. Рассказать, как я с росиадзинами в Нэмуро пил?

— Ты? Пил? С росиадзинами? Ками и они да упасут от хвастовства этим перед госпожой Танигути!

— В смысле: вам неинтересно?

Госпожа Фурукава решительно отодвинула брата:

— Ничего Кэзуо не понимает в девушках. Ты, впрочем, тоже. Давай, рассказывай!

Рассказывай и показывай пальцем:

— Тормоза задействованы. Входной огонь зеленый. Прибытие на Ками-Сиратаки, двенадцать часов ровно.

На японских железных дорогах положено так: выполняешь любое действие — кран тормозной магистрали перекидываешь, даешь ток на моторы, закрываешь дверь за пассажирами — должен показать пальцем и озвучить: “Дверь закрыта!”

Закрытие двери — действие рутинное. Привыкаешь к нему очень быстро. И однажды отходишь от платформы незакрытый. С во такой дырищей в алюминиевой бочине вагона.

А вокруг-то Япония. А в Японии-то больше ста миллионов населения. И минимум половина в твой вагон вбилась. В час пик, наверное, и вся страна тут, за спиной. Дышит, хрустит ребрами в лакированном салоне. Деды говорят: в семидесятые годы на токийских платформах специально обученные трамбовщики помогали. Паковали пассажиров столько, что собирали годовой бюджет с одного вагона. Тогда слово “пакс” выводили не сокращением от “пассажир”, а именно от “паковать”.

Правда, для прибыли надо не забыть закрывать эти самые двери. А то, пока до выходной горловины домотает, толчки на стрелках разроняют минимум треть плотненько сложенного состава.

Конечно, японцев еще много. И постоянно рожают новых. А еще понаехавшие гайдзины всех размеров и сортов, которых вообще ни разу не жалко. Но следователю такое лучше не рассказывать: не поймет. Лучше рассказывать сейчас:

— Отправочный звонок. Дверь закрыта. Выходной огонь зеленый. Отпускаю тормоза. Ток на контроллер. Ток на моторах. Отправление от Ками-Сиратаки, двенадцать часов пять минут.

Двенадцать часов пять минут… Сезон сюмбун, “весеннее равноденствие”, дата двадцать пятое марта. Тепло, погода хорошая. На платформе небольшая толпа: население Ками-Сиратаки. Все машут флажками светло-зеленого цвета JR Hokkaido, все кричат — по большей части печально. Церемония прощания.

Поселковый электрик ворчит:

— Во мне борются два волка, а кормить их нечем. Кто бы ни победил, я проиграю!

Хотя у господина Ивата Иоширо и машина имеется, и не так плохи его финансы, чтобы страдать от закрытия станции. А все же — кончается что-то. Ежится молодой и модный господин Ивата, чуя дыхание времени. Пока еще далекое, словно бы привет с океана, с заходящего шторма, гонящего перед собой нездешние листья в облаке сплошной влаги.

Господин староста качает головой. Не собрали они денег на субсидию, да и с кого тут собирать, когда фермеры разоряются через одного? Слава ками и буддам, что держатся семьи Ивахара и Ямаута. Они сегодня выставили два увешанных флажками трактора, синий и красный, благо, те не заняты. Снег с полей сошел не везде, и работают пока еще только в теплицах, без техники.

Госпожа Ямаута-старшая, во всей роковой красе, с медным рупором, стоит на крыше фамильного стального коня… Плачет госпожа Ямаута-старшая, и неловко мнется внизу бывший кассир станции, господин Акияма Дайске. Кончается немалый кусок его жизни. Что-то дальше будет? Не сократят если, так уж наверное пересадят на другую станцию, а женщина его здесь, и не мальчик он уже, чтобы на поездах мотаться. Переехать к ней и окончательно стать пенсионером-фермером? Так он просто не умеет! Он служащий железной дороги, и другим становиться ему просто поздно. Слишком не мальчик. Что-то решать надо, а кто любит подобные вещи решать?

Дед Маэда, всю зиму проболевший, опирается воробьиным весом на ограждение станции и говорит господину в жилетке из одних карманов:

— Знаете, господин Отака, вот сидишь в вагоне, а на параллельном пути трогается поезд?

Собеседник жмурится и не отвечает, но деду не ответ и нужен. Господин Маэда слабым взмахом ладони отметает вопросительный взгляд внучки: все, мол, хорошо! И договаривает:

— В первый момент не понятно, поехал твой поезд или соседний. С головой у меня примерно так же. Вроде мир остался прежним, а вроде… Там шахту закрыли, там кореша похоронил… Теперь вот: платформы не станет.

— Центральная станция ведь сохраняется?

— Центральная да. А Кю-Сиратаки на восточном краю деревни тоже закрывается. Э! Разве дело в станции!

Господин Отака качает головой. Зиму пережили. Скоро-скоро май. Полетят над страной вишневые лепестки: то духи плодородия спускаются с гор на поля. Наверное, и те странные гайдзины снова приползут пить под сакурой, но уже не сядут здесь на поезд. Придется им шагать в центр селения…

Чем старше, тем страшнее любые изменения, потому как видишь в них приближение смерти. Но японцу ли бояться смерти? “Мы с тобой, как сакуры цветы,” — вздыхает главный оперативник семьи Гото и профессионально срисовывает объект охраны: госпожу Танигути-младшую, Аварийную Тошико.

Тошико к машинисту не пробилась. Хотя Оцунэ сильно старалась, и почти добуксировала подругу до кабины вагончика “сороковой” серии. Но тут как раз церемония завершилась. Представитель JR Hokkaido, уважаемый господин Кимура, произнес все извинения, отмахал все поклоны… Тошико не считала, но подумала: наверное, в последнем турнире она меньше раз ударила синаем, чем сегодня кланялся уважаемый господин Кимура.