О, черт. От желания мутилось в голове, а на них обоих оставалось еще непозволительно много одежды. Он потянулся, чтобы начать разбираться с ее утепленными штанами с лямками на груди, но Рене неожиданно отстранилась.
— Сама, — прошептала она. — Ладно? Я сейчас. — И скользнула в ванную.
Может быть, так даже лучше, быстро подумал он. Весь его немалый опыт не научил профессионального горнолыжника Отто Ромингера эротично избавляться от термобелья, которое было надето на нем под комбинезоном. Он быстро разделся до трусов и решил пока на этом остановиться, к счастью, они были вполне приличные, не рваные и не застиранные. Интересно, сколько времени понадобится ей, чтобы раздеться? Его самоконтроля сейчас едва хватало на то, чтобы не вышибить дверь в ванную. Почему ей понадобилось убегать, чтобы раздеться, ведь они могли бы получить столько удовольствия, раздевая друг друга... Причин могло быть две — или она стеснялась чего-то в своей одежде, или... боится вообще? Стесняется? А если... Внезапная догадка его не порадовала. Может быть, она просто девственница? Его разум никак не мог воспринять это предположение. Ее паспорт проверили, в номер пустили, значит ей как минимум 18. Дожить до восемнадцати с такой внешностью, оставаясь девственницей — этого просто не может быть! Впрочем, он же с самого начала понимал, что она не такая, как все, она 'хорошая', а от 'хороших' можно ждать чего угодно, они могут даже до двадцати лет блюсти невинность, до свадьбы, да и что он вообще знает о 'хороших'? Мысль не сильно вдохновила, девственницы его не прельщали. Конечно, ему неоднократно приходилось лишать девушек невинности, особенно в ранне-подростковом возрасте, но он предпочитал более опытных и искушенных. В постели он предпочитал быть на равных с партнершей.
У Рене действительно было две причины, по которым она решила раздеться сама. Во-первых, она помнила, как Айнхольм ударил ее кулаком в лицо и содрал с нее одежду, и это воспоминание очень пугало ее. Во-вторых... проза жизни, но она не хотела, чтобы Отто увидел стрелку на ее колготках. Но никакая сила не удержала бы ее в ванной на секунду дольше, чем было необходимо.
Она вышла в комнату, бесшумно ступая по ковру босыми ногами. Отто стоял у окна, спиной к ней, но каким-то образом уловил, что она уже здесь, и обернулся. Господи, он просто великолепен. Стройный, мускулистый, загорелый... Ей тут же бросилось в глаза, что он не полностью голый — на нем оставались темно-синие трусы. Ее затопила неожиданная волна облегчения и благодарности — он таким образом давал ей понять, что не давит на нее, не принуждает... не торопит... Она остановилась в нескольких шагах, глядя на него.
Его глаза вспыхнули, но он смотрел на нее без улыбки, серьезно. Сначала он подумал, что она вышла к нему в расстегнутой черной блузке без рукавов, но понял, что это не так — густые, блестящие волны волос закрывали ее тело почти до пояса. Единственной одеждой, которая оставалась на ней, были голубые кружевные трусики. До поры до времени его это устраивало — почему-то девушки чувствуют себя увереннее, пока на них остается этот клочок ткани. Он отлично знал об этой странной иллюзии. А со своими роскошными волосами она, как леди Годива, вовсе не выглядела голой.
До чего девочка хороша. Ее большие голубые глаза светились от страха и волнения, пухлые розовые губки, которые он чуть раньше целовал, наслаждаясь и предвкушая, чуть приоткрылись. Блестящие черные волосы почти совсем скрывают округлости груди. Белоснежная кожа, тонкая талия, плоский живот, которым он вчера любовался в баре, думая, что не позволит себе ничего в ее отношении. Но он просто не смог устоять перед ней, такого с ним никогда не было — решить не связываться с девушкой, но так быстро провалить выполнение собственного решения... Рене Браун, его вожделение, желание и страсть. Бедренные косточки, клочок бледно-голубого кружева на лобке. Чудо, красавица. Он чуть улыбнулся, восхищенно и ободряюще, и она робко шагнула к нему. Медленно, медленно, боясь спугнуть ее, он привлек ее к себе, обнял, чувствуя, как сквозь густой шелковый плащ волос ее грудь прижимается к его груди. Его кровь вскипела, он впился губами в ее губы, мысленно приказывая себе чуть сбавить обороты... Легче, Отто, легче. Не хватало напугать ее таким натиском, спокойней...
— Отто, — прошептала она, чуть отстраняясь от его губ. — Можно я?
Он понятия не имел, о чем она говорит, но не стал уточнять и молча кивнул.
Она наклонила голову и прикоснулась губами к его соску, провела языком вверх, поцеловала ямочку между ключиц. Он чуть улыбнулся — кажется, она уже не так боится. Пора...
Но сначала он должен видеть ее. Пока что он почти ничего не видел, и это следует исправить, он безумно хотел видеть ее обнаженной. А у нее и трусики, и волосы...
Отто не стал спрашивать разрешения — он ласково и осторожно прикоснулся к ее щекам, пропустил пальцы через ее волосы и мягко отвел их ей за спину. И опустил взгляд на ее груди. Чудесные, круглые, крепкие груди с розовыми сосками, от которых он тут же потерял те жалкие остатки разума, которые у него еще оставались к этому моменту. Он мягко повлек ее от задрапированного голубыми плотными портьерами окна — туда, где в полумраке большого, уютного номера стояла большая кровать, застеленная белоснежным бельем. Рене доверчиво подчинилась, и через несколько секунд они оказались на постели. Он припал губами к ее груди, сначала правой, потом левой — какие сладкие, нежные, пышные... Он сжал между пальцами ее соски, посылая по ее телу вспышки сладчайшей боли, и ее первый тихий стон свел его с ума. Он ласкал ее тело губами и руками, пока не спускаясь ниже пояса. Частично — потому, что инстинктивно чувствовал, что она совсем еще зеленая в этом деле и спешка может ее напугать, частично потому, что он часто заводил девушек некоторой медлительностью и смакованием в начале, чтобы ввести в экстаз неудержимым, агрессивным натиском позднее. Рене запустила пальцы в его волосы, прижимая его к своей груди... что он делал с ней... никогда не испытывала такого раньше. Она громко застонала, и Отто, продолжая ласкать губами ее грудь, позволил своей руке скользнуть ниже. Ребра, ложбинка между ними, плоская равнина живота, нежный овальный пупок. И вот кромка трусиков. Давно пора от них избавиться... И от его трусов, разумеется, тоже, тем более, что ему с самого начала было в них слишком тесно, слишком жарко. Легче, легче, не гони... сначала он позволил себе притронуться к ней через шелк и кружево. На ощупь сухо и холодно, но это пока. Черт, он хотел большего, чем этот жалкий петтинг через трусики! Но он чувствовал ее, и только поэтому заставлял себя не спешить. Она сжала ноги на полсекунды, но тут же доверчиво развела, позволив его руке накрыть себя. Поглаживание, легчайший нажим сквозь натянувшийся шелк... С ее губ сорвался тихий, чуть слышный стон. Отто снова втянул в рот ее упругий, крепкий сосок, сжал, и стон превратился в тихий вскрик. 'Да!' Он гладил ее, пока не почувствовал сквозь тонкую ткань, что она уже готова к большему. И тогда, снова не спрашивая разрешения, Отто снял с нее трусики. Наконец он видел ее обнаженной. Полностью. Она тихо охнула, поняв это, но то, что он делал с ней, было так чудесно...
Прикосновение уже впрямую, безо всяких преград... горячая, влажная плоть под пальцами... она выдохнула его имя, как молитву... его самоконтроль давно висел на волоске, на грани... Отто пылал, горел, но все же последним отчаянным усилием удерживал себя от чрезмерной спешки... Она должна испытать это прямо сейчас. Он заставит ее... Он поцеловал ее в уголок рта, подбородок, в шею... Рене застонала, когда его губы легко скользили по ее горлу вниз. Сладко, сладко, хорошо... Дальше вниз, между грудей, через живот... она слишком поздно поняла, что он собирается сделать. А, поняв, смущенно вскрикнула и попыталась сжать ноги, оттолкнуть его. Нет... нет... да! О Боже, да! Он прильнул к ней горячими губами, он делал с ней чудеса, он сводил ее с ума. Она выкрикнула его имя, выдохнула и не могла вдохнуть... холодная и одновременно горячая, обжигающая волна подняла ее... Отто ощутил мощную пульсацию, надавил сильнее... еще... Да, моя малышка, да, давай же!
Ее тело содрогнулось, она выгнулась навстречу ему, закричала. Он подождал, пока она успокоится, и обнял ее нежно и осторожно. Она лежала, прижавшись к нему, вся мокрая, дрожащая, и он в жизни не видел ничего более прекрасного. Ее ресницы были мокрые, она посмотрела на него затуманенными глазами.
— Ты такая сладкая, — прошептал он. И поцеловал ее в губы. Она вспыхнула от смущения и попыталась отвернуться от его поцелуя... но он не позволил. Теперь он уже мог по-настоящему взять ее. Он тоже заслужил свой пирожок. Он улыбнулся, уткнувшись в ее шею.
— Малыш, а ты знаешь, что мы еще не закончили?
Она хихикнула:
— Догадываюсь. А это будет также...
— Давай посмотрим, — он мигом положил ее на спину и навис над ней на руках, весь дрожа от нетерпения. Сейчас, сейчас, о да... Она была такая мокрая и скользкая, что он со своими солидными габаритами смог войти легко и почти безболезненно для нее. Боже, какая она замечательная — такая тугая, горячая. Он знал, что она будет тесной и узкой, и ожидал, что встретит препятствие, которое собирался быстро и аккуратно устранить. Но его не было. Отто заставил себя на секунду притормозить, чтобы дать ей возможность привыкнуть к нему. Большой... распирание, растяжение... привыкла... Крик боли уступил место стону удовольствия. Девушка зачарованно смотрела на лицо Отто, до чего он прекрасен... Сейчас — особенно... Затуманенные глаза, капельки пота на лбу и переносице, нижнюю губу закусил, о, мой любимый, любимый...
Он заставил себя на секунду остановиться и сказал, тяжело дыша:
— Слушай... Я в первый раз долго не смогу. Правда. Прости. В следующий раз все будет как надо.
— Да? — озадаченно спросила она. — А как надо?
Он застонал:
— Малыш, я правда больше не могу сдерживаться. Я тебе покажу, как надо, чуть позже.
— Ладно.
Неистовство. Сначала его яростный, мощный натиск напугал ее, она вдруг вспомнила о боли, будет больно... Но не было. Он взял ее, он двигался в ней, заставляя ее стонать, делился с ней своей страстью и нетерпением, рассылая по всему телу крошечные электрические разряды... Он не сразу понял, что она стонет и извивается, ее глаза закрыты, темные волосы разбросаны по подушке, рот открыт в беззвучном крике — он так себе и представлял. Именно так — она не просто лежит и терпит, а ей вроде бы нравится происходящее. Последним сверхъестественным усилием воли он держался, не разрешая себе кончить... Но она так сладко двигалась под ним, что тормозить становилось все труднее. Отто процедил сквозь зубы:
— Не ерзай ...
— Что?
— Замри!
— Отто, но я...
Он заткнул ей рот поцелуем, одной рукой упирался в постель, другой сжимал ее грудь... медленно, медленно, о, как медленно... чуть быстрее, еще быстрее, несколько мощных ударов — и он был вознагражден за все... они кончили вместе, и для него это было настоящим взрывом. Она вцепилась в него, это были уже не искорки электричества, а мощный удар в миллион мегаватт, ее тело судорожно выгнулось навстречу ему, она закричала: 'Люблю... Отто, люблю тебя!' Но он просто не услышал ее — зарычал, обнял ее, понимая, что еще никогда, никогда-никогда такого не испытывал. Потом, наверное, он просто потерял сознание на долю секунды... все еще сжимая ее в объятиях, он рухнул на влажную простыню и закрыл глаза, моля Бога только об одном — пусть она помолчит минутку, милостивый Боженька, ну пусть помолчит. Его молитва была услышана — Рене лежала тихо, прижавшись к нему, все еще немного дрожа, и он обнял ее. Они лежали так, прижавшись друг к другу, несколько восхитительных, блаженных минут. А потом он вдруг перестал чувствовать ее прикосновение, и это было настоящей потерей, ему даже холодно стало на миг. Он открыл глаза — куда она делась?
Она, конечно, никуда не делась. Она просто сидела на постели и самым пристальным образом разглядывала его.
— Эй, чего ты? — удивился он. Она ответила с абсолютным достоинством:
— Я хочу на тебя посмотреть. Я никогда не видела голого мужчину.
Отто буквально рот раскрыл. Всего ожидал, но не этого. А, собственно, почему бы и нет? Пусть смотрит, а он пока отдохнет капельку... Он откинулся на подушки и блаженно провалился в полудрему.
А она зажгла бра над кроватью и смотрела. Пока просто смотрела, не дотрагиваясь. Никогда в самых смелых мечтах она не представляла, что мужчина может такое с ней сотворить, ввести ее в самый настоящий экстаз, такой, когда кажется, что вот-вот перестанешь дышать от блаженства. Она любила его и раньше, но сейчас она была готова просто умереть за него. Ее любимый Отто, бронзовый бог снежных склонов, роскошный хищник, задира и головорез...
— Макс! Эй, постой!!! — издали заметив красный комбинезон своей подруги на склоне, Артур заорал так, что мог бы спровоцировать сход лавины. Сегодня мужчины и девушки тренировались на разных трассах, поэтому Макс каталась с другим клубом и другим тренером. Артур все утро ждал, что сестра присоединится к нему, но этого не произошло, может быть, она катается с Макс. Он спустился по одной из соседних трасс и выехал на склон, на котором тренировались слаломистки.
Девушка услышала и подъехала к нему.
— Рени с тобой? — спросил он. — Я с утра ее не видел.
— Не со мной, — она покачала головой. — Да что ей здесь делать, ей было бы скучно.
— Ты права. — Смотреть, как другие отрабатывают прохождение слаломных ворот — не самое увлекательное занятие, которому можно предаваться в горах. — Но где же она? Черт...
— Что такое?
— Я только что сообразил... Ромингера сегодня тоже нет.
— Ты думаешь, они вместе? — Макс прикоснулась к его щеке — он даже побледнел от одного предположения, что беззащитная невинная девушка Рене может оказаться не просто на одной планете со злодеем Ромингером, но еще и в близком контакте...
— Боже, надеюсь, что нет.
Макс вспомнила, как Отто смотрел вчера на Рене. Конечно, они вместе. Какая женщина сможет противостоять Отто, если он захочет ее? Но все же, что толку переживать заранее? Она мягко сказала:
— Уверена, что она просто катается где-то поблизости сама по себе. Все выяснится.
'Если он тронул ее, я его убью', — мрачно подумал Артур. Он всегда был в несколько натянутых отношениях с Ромингером, но до открытой конфронтации дело у них не доходило. Не сказать, чтобы перспектива оказаться среди врагов Отто Ромингера радовала Артура. Но, если он причинил вред Рене — выхода не будет. Значит, быть войне.
Пока брат и его девушка строили предположения, где она может быть и с кем, Рене Мишель Браун, обнаженная, нежилась в постели, глядя на своего любовника Отто Ромингера. И до чего он хорош! Даже сейчас, когда он лежал неподвижно, раскинувшись по широкой деревянной кровати, в глаза бросалась та самая мощная хищная грация, которая покорила Рене в нем с первого взгляда — когда она впервые увидела его на трассе скоростного спуска. Он был прекрасен, неукротим, дик и грациозен, как леопард. И... столь же опасен.
