| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Занимался я еще сделанием плана некоторых могил, которыми обильно усеяны поля между реками Сулою, Хоролом, Пслом, Голтвою и Ворсклою. Эти могилы, встречающиеся почти на каждых трех или четырех верстах, отличны от известных […] курганов. […] Это заставляет меня думать, что такие могилы не были укреплениями. […] Мне кажется, что их вероятнее можно принять за места жилищ какого-нибудь народа, в древности здесь обитавшего.
Еще до посещения древнего Переяслава Лёвшин побывал в «древних» Лубнах, о которых читал в летописи под 1107 годом и полагал город построенным во времена Владимира Святого:
Не смотря на то в нем нет ничего достопамятного; ничто в нем не соответствует древности, ничто не делает его занимательным в глазах путешественников, выключая огромной аптеки, которая доставляет лекарства на армию и заведенных при ней обширных ботанических садов.[80]
В Переяславе и вокруг него воображение Лёвшина рисовало ему картины героического и кровавого прошлого. Здесь боролись с половцами, здесь окаянный Святополк убил святого Бориса. Однако все «путешествия по окрестностях» заканчивались более или менее так же, как поиски места битвы между Ярославом и Святополком: «Мы провели там целый вечер, пили чай, гуляли и думали о событиях протекших времен». Не лучше обстояли дела и с другой исторической святыней, построенной Владимиром Мономахом, — церковью на Альте. История Бориса и Глеба эмоционально пересказывается Лёвшиным по летописи, но экскурсия на место разочаровала: нашли лишь каменный крест, поставленный на предполагаемом месте гибели Бориса переяславским протопопом Григорием Бутовичем в 1664 году[81]. От отчаяния Лёвшин даже стал первым археологом Переяслава:
Желая видеть остатки бывшего здесь строения и не находя их на поверхности земли, искали в недрах оной; но труд был напрасен. Однако ж любопытство наше несколько удовлетворилось, когда мы, под водою Альты, в нескольких аршинах от поверхности, отыскали что-то твердое, подобное основанию строения. Вот, может быть остатки церкви и дворца.[82]
В 1817 году, через год после Лёвшина, в Переяславе побывал князь Долгоруков. Его общим впечатлением было разочарование, но без энтузиазма, который, несмотря ни на что, демонстрировал Лёвшин:
Мы были у обедни в Переяславле. Городок ничего незначущий, обнесен земляными валами: они одни составляют памятник древней его славы; других документов нет. Никто уже не помнит жертвы свирепого Святополка, того несчастного сына Владимирова, Бориса, который предпочел берега реки Альты славе победоносной, не хотел вооружаться против брата старшего, распустил воинство, посвятил себя Богу и умер насильственною кончиною; меч купнородного сразил его. О героях слава греми повсюду, о Борисе едва сведают потомки. Жалко смотреть на бедные развалины такого города, который после Киева был некогда из лучших.[83]
У бывшего владимирского губернатора посещение Переяслава вызвало ассоциации с северной русской историей, а кроме того, надежды на археологию:
Я весьма сожалею, что не мог высмотреть города Переяславля: и под ветхой его наружностью могут скрываться сокровища для наблюдателя. Великие князья, переходя с места на место, основывая престолы свои то там, то сям, любили, как видно, в воспоминание оставляемых столиц, давать те же имена другим городам: во Владимирской губернии есть город Переяславль Залеской: и здесь река Трубеж стекается с рекою Альтой; и так же, как и в Переяславле Рязанском, что ныне зовут просто Рязань, протекает река Трубеж.[84]
Не лучше обстояли дела и с другой древнерусской столицей — Черниговом. Все путешественники знают, что город в древнерусские времена был одним из «изряднейших», столицей княжества, почти соперником Киева. Чернигов разочаровывал так же, как и Переяслав. Лёвшин, вообще склонный даже неудачи воспринимать оптимистично, отметил:
Древность сего города, бывшего некогда Княжескою столицею, и памятники прежней славы обращают на него внимание всякого любопытного Россиянина. Это заставляет и меня что-либо о нем сказать.[85]
Сказать Лёвшину «о памятниках», впрочем, нечего. Он выходит из положения, указывая, что Константин Багрянородный упоминает Чернигов еще в X веке, что Нестор и Степенная книга повествуют предания о поединке черниговского князя Мстислава с Редедей. Из всех «памятников» путешественник отмечает, собственно, только единственный — Спасский собор, да и то «новой архитектуры», «а иконостас еще новее». Внутри перестроенного храма Лёвшин подмечает исторические приметы, но истории не столь давней — флаги казацких полков, «висящие на стене». Ермолаев специально посещал Чернигов с археологической целью. Из всех черниговских построек древнерусским он признал только Спасский собор, план и разрез которого сделал, а также зарисовал фасад. Ермолаев подчеркивал, что храм был заложен около 1036 года Мстиславом Владимировичем, но «древностью» его был разочарован:
Жаль очень, что когда этот собор при князе Потемкине возобновляли, то архитектуру внутри переменили.
Больше ничего примечательного археологическая экспедиция не нашла, и, «окончивши все в Чернигове, отправились мы в Киев». Во вторую свою поездку в 1817 году в Малороссию князь Долгоруков решил заехать в Чернигов, «древнее княжение и старинную столицу Малороссии», которым пренебрег во время первого путешествия. В самом городе князь не нашел ничего примечательного, кроме нескольких домов: наследников графа Безбородко, губернского предводителя Стороженко, тайного советника Милорадовича и нескольких казенных: здания присутственных мест, губернаторского и генерал-губернаторского дома, магистрата, генерального суда. Из «древностей» князь отметил собор:
Собор сохранил все внешние признаки своей древности, но внутри смешан с новой архитектурой: от него вид прекраснейший на Десну, и за ней представляются взору пространные равнины. Везде в России найдешь курганы и земляные окопы, монументы жалкие набегов Татарских и ярости Батыя.[86]
В целом же Чернигов был оценен князем Долгоруковым невысоко:
Теперь Чернигов так пуст и скучен, что жаль проехать 35 верст, которые мы проскакали, чтобы видеть этот город. Едва есть ли в России много уездных, которые были бы его хуже; когда бы не Десна его украшала, можно бы его назвать слободой; а привлеки сюда панов, приучи их здесь жить, заставь роскошничать, то ли дело! Тогда и Чернигов сделается прямо столицей Малороссийской области. Местоположение его весьма к тому способствует; сами черниговцы это говорят; в ответ готова у них пословица: «Мало ль чего нет?».[87]
Князь считал черниговских князей своими предками, но даже семейные сантименты не улучшили общего впечатления:
Мы сегодня уехали отсюда и прибыли ночевать опять в деревню, которая после Чернигова показалась нам прекрасным убежищем. Слава Богу, что есть такие города в России, после которых мила деревня и самая пустынная!.. Виноват, но для меня таков показался Чернигов. Я любуюсь гербом его в моей печати, сим суетным остатком нашего величия, но не завидую предкам, кои в нем княжили.[88]
Итак, в Чернигове, как, впрочем, и в других малороссийских городах, если бы не природа, не было бы на что и взглянуть, что и вспомнить[89]. Подобное равнодушие к древностям отмечал в Малороссии и Ермолаев:
Должно отдать справедливость малороссиянам, что нет ничего несноснее, как их о чем-нибудь спрашивать. Они ничего не знают, даже и таких урочищ, которые от их жилищ не далее версты или двух расстояния имеют и мимо которых они почти ежедневно ездят.[90]
Малороссия, следовательно, представала перед путешественниками как гигантское поле боя, вся история ее заключалась в бесконечных, но главным образом недавних войнах и разрушениях. Это придавало героический оттенок стране, окрашивало в романтические тона впечатления путешественников, но сильно затрудняло любование развалинами, которых они ожидали и которых не находили. Туземцы ничем не могли помочь: забавляясь последние несколько веков войнами и набегами, они забыли о давнем прошлом, а разрушенная страна не могла напомнить своими жалкими местечками и селами о величии давних древнерусских городов. Для путешественников из Великороссии, наоборот, древняя топография, известная из «Нестора», представляется едва ли не актуальнее, чем та, которая действительно существует в Малороссии. Тот же Ермолаев, а еще больше его компаньон Бороздин большую часть времени своей экспедиции проводят в поисках «древних урочищ» и нанесении их на карту. В отличие от местных жителей, которые уже давно забыли о древних местах и переименовали их по-своему, для ученых путешественников из Санкт-Петербурга летописная география реально существует:
Нам удалось уже отыскать многие урочища, упоминаемые в летописях, как, например, Сельцо Предславино на Лыбеди, где был дворец Рогнеды или терем. Место, где был погребен половецкий князь Тугоркан, тесть великого князя Святополка II. […] Озеро Долобское и река Золотча, близ которой неоднократно бывали княжеские съезды, и теперь еще существуют, но почти никому из здешних жителей неизвестны.
Подобным же образом и Лёвшин, путешествуя по Левобережью, держит в голове карту древнерусских времен, сверяя с ней свои перемещения. Добравшись до города Хорол, он замечает:
Мы сей час переехали древнюю границу Рускую и обедаем теперь в Хороле, небольшом городке Полтавской губернии. Он стоит при реке того же имени, которая в древности отделяла Россиян от Половцов.[91]
То, чем для российских путешественников был «Нестор», для европейцев в Греции служил «Гомер». Леди Мэри Вортли Монтегю, посещая место, которое считала древней Троей, записала: «Осматривая эти знаменитые поля и реки, я удивлялась точности географии Гомера, которого держала в руках». На самом деле путешественница была в двадцати милях от настоящей Трои, а в руках держала перевод Александра Поупа, свободный перепев оригинала[92]. Отсутствие видимых остатков древней истории усугублялось еще и неумением путешественников разглядеть их. «Древностями» они объявляли все — от настоящих памятников до недавних вкладов царственных лиц в ризницы соборов и церквей. Зато настоящие остатки истории вызывали удивление и непонимание. Князь Долгоруков в первую свою поездку в 1810 году увидел возле тракта странную вещь: как мы теперь понимаем, так называемую «половецкую бабу». Он даже остановился, чтобы осмотреть этого монстра, которого, как он считал, кто-то из остроумных малороссиян поставил вместо верстового знака:
На самой большой дороге вместо грани кто-то вздумал выставить выдолбленную из камня фигуру: она так странна, что мы, не утерпя, выскочили из коляски и подходили ее рассматри вать: с боку видишь медведя, а прямо — образ женщины. Охота была кому-нибудь таким уродством днем смешить, а по ночам пугать проезжих.
Две такие же диковинки тогда же видел в имении Василия Капниста и Ермолаев:
В бытность нашу в Обуховке я срисовал два истукана, находящиеся в саду у Василия Васильевича. Они присланы к нему из Екатеринославской губернии. Оба они высечены из серого песчаного камня. Один изображает мущину, а другой женщину. Лица у обоих калмыцкие; доказательством, что народ, их поставивший, был народ калмыцкой породы; но трудно определить время, когда этот народ кочевал в Екатеринославской губернии.
Ермолаев, впрочем, прозорливо предположил, что «истуканы», возможно, «половецкие или печенежские памятники». Интересна, однако, заметка об отношении местных жителей к «бабам»:
Оба истукана несколько повреждены от того, что жители отбивают от них по временам куски камня для употребления их вместо лекарства от лихорадки.
Это напоминает зафиксированное европейскими путешественниками «суеверное» отношение греков к античным скульптурам, тертый мрамор из которых иногда использовали как лечебные средства. Итак, Малороссия воспринималась как страна древней истории, памятники которой оказались уничтоженными бесконечными войнами, а население забыло о своем прошлом. Поэтому нынешняя Малороссия — страна «новая», в которой все «новое». Забегая вперед, отметим, что такое же впечатление досадного отсутствия древностей создаст, вопреки всем ожиданиям путешественников, и Киев. Малороссия — новая страна, новой формации и народ, населяющий ее теперь. Этот народ испытывает любовь к своей отчизне, но не той древней, а новой, казацкой. Лёвшин рассказывает эпизод, из которого позже выросла одна из «малороссийских» повестей Гоголя. Находясь в селе Белоцерковка (которое он ошибочно считал местом казни Искры и Кочубея), путешественник заметил достойный места сувенир:
Здесь у одного мещанина есть ружье с надписью: Белоцерковского полка. Все усилия мои купить оное остались тщетными; он не согласился ни за что уступить, говоря, что досталось оно ему по наследству. Черта похвальная! Поступок, показывающий, что Малороссияне любят предков своих, любят славу их и чтут память тех Козаков, которые храбро защищались и поражали поляков под предводительством Хмельницкого, одержали 14 побед над волохами под начальством Свирговского и отличались потом неустрашимостию своею при взятии Азова.[93]
В Мгарском монастыре недалеко от Лубнов Лёвшин отмечает три портрета. Из них наибольшее внимание путешественника привлек портрет
Апостола, бывшего Малороссийского Гетмана. Черты лица выражают умного человека, а красная одежда, булава и длинные седые усы показывают, что он управлял древними Малороссиянами.[94]
В самом городе Лёвшин встретил еще один реликт прошлого:
Сего дня поутру видел я древнего козака Малороссийского; сего дня поутру говорил я с почтенным 96-летним воином. Величественная его осанка и умное лице суть остатки силы и молодости, во дни которой сражался он; а слова его — отголосок пламенной любви к отечеству, которая владела рукою его в боях.[95]
Впрочем, самыми ранними событиями, которые вспоминал «древний казак», была семилетняя война и битва под Кунерсдорфом. В Ташани Лёвшин осматривал дворец Румянцева, который также показался ему памятником древности:
Старый слуга покойного графа повел нас во внутренности замка, которого одна половина обращена пожаром в груды камней, а другая приближается к своему разрушению. […] Везде царствовало мертвое молчание; везде видимы были следы времени; все вещало скорое падение последних остатков сего величественного здания.[96]
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
