К середине XII в. ислам явно находился на подъеме. Арабские писатели считали Гану образцовым исламским государством, царь которого почитал истинного халифа в Багдаде и отправлял правосудие с образцовой открытостью. Они восхищались его дворцом — великолепным сооружением с произведениями искусства и стеклянными окнами; огромным золотым самородком, который был символом его власти; золотым кольцом, к которому он привязывал свою лошадь; его шелковой одеждой; его слонами и жирафами. "В прежние времена, — сообщал один ученый из Испании, — жители этой страны исповедовали язычество... Сегодня там живут мусульмане, у них есть ученые, законоведы и чтецы Корана, которые стали выдающимися специалистами в этих областях. Некоторые из их вождей... совершили паломничество в Мекку и посетили могилу Пророка"9.

Археология подтверждает эту картину. Раскопки в Кумби выявили город площадью около полутора квадратных миль, основанный в X в., в котором проживало от пятнадцати до двадцати тысяч человек, с правильной планировкой и наличием больших многоэтажных зданий, в том числе теми, которые археологи назвали "девятикомнатными особняками", и большой мечетью. Среди артефактов, найденных при раскопках, были стеклянные гири для взвешивания золота, множество металлических инструментов тонкой работы и свидетельства существования местной формы денег 10. Всё это великолепие продлилось недолго. После длительного периода застоя или упадка языческие завоеватели вторглись в государство Сонинке и разрушили Кумби. Но к тому времени ислам настолько широко распространился среди воинов и торговцев Сахеля, что сохранял свои позиции к югу от Сахары до конца Средневековья.

Важнейшими вопросами для мировой истории были: насколько прочной окажется эта власть? Как далеко она распространится? Насколько глубоко проникнет ислам? И как он изменит образ жизни и мышления людей? Для будущего ислама в Западной Африке позиция правителей Сонгая имела решающее значение.

Ведь в Сонгае ислам оставался поверхностным. Его цари полагались на мусульманскую интеллигенцию Гао в качестве писцов, бюрократов, панегиристов и дипломатов при дворах образованных правителей. Но им также приходилось владеть традиционной магией своего народа. Чтобы управлять Сонгаи, вождь должен был сочетать в себе трудносовместимые роли доброго мусульманина и хорошего мага одновременно. Он должен был быть тем, кого его народ называл дали, — одновременно королем и шаманом, наделенным пророческим даром, способным вступать в контакт с духами, а также молиться Богу.

Сонни Али Бер ("Бер" означает "Великий"), взошедший на престол в 1460-х годах, вырос на родине своей матери, в окрестностях Сокото. Здесь ислам едва появился и почти не имел приверженцев, даже при королевском дворе. Сонни Али пил джитти, волшебное зелье, защищающее от колдовства, буквально с молоком матери. Он кое-что знал об исламе. В детстве он выучил отрывки из Корана. Родители отправили его на обрезание. Но он, казалось, всегда предпочитал язычество: по крайней мере, именно так его представляют источники, написанные священнослужителями или их приближенными. Некоторые из его объективно проверяемых поступков, по-видимому, соответствуют его антиклерикальной репутации. Например, вместо того, чтобы жить в Гао, который был космополитическим и, следовательно, мусульманским, сонни Али предпочитал второй город своего королевства, Кукью, город-дворец, куда не приходили караваны.

То, как функционировало королевство, связывало сонни Али с древним языческим прошлым. Сонгай был данническим государством. При рождении сонни Али со всего королевства была собрана дань просом и рисом. По сорок голов быков, телят, коз и кур было обезглавлено, а мясо роздано бедным. Это был древний обряд аграрного правления, поскольку роль царя заключалась в сборе продовольствия и контроле его складирования, с целью обеспечения справедливых долей для всех и запасов на случай голода. Поступила и дань железом, выкованным на кострах, разожженных мехами бога огня. Каждый кузнец ежегодно поставлял сто копий и сто стрел для королевской армии. Каждый из двадцати четырех подвластных народов, поставлявших дворцовых рабов, платил особую дань: корм для царских лошадей, сушеную рыбу, ткани.

Контроль над рекой был жизненно важен для того, чтобы система работала, поскольку Нигер был главной магистралью, соединявшей лес с пустыней. Но для того, чтобы овладеть рекой, необходим был контроль над Сахелем. Сонни Али знал это и действовал соответственно. Своей репутацией жестокого человека он во многом был обязан сгущению красок своих врагов-клерикалов, но в некоторой степени и своей собственной стратегии. Чтобы победить, ему нужно было внушить страх. Он оттеснил туарегов и моси — ранее непобедимые воинственные группировки вокруг верхней Вольты — и правил посредством раззий, периодически вторгаясь на земли своих данников, чтобы добиться их подчинения. Он построил три дворцовых гарнизона вокруг своего королевства, чтобы облегчить контроль.

Он установил монополию или почти монополию на насилие и восстановил в королевстве мир. Мир сонни Али благоприятствовал торговле и, следовательно, особенно элитам городов долины Нигера. В то время Тимбукту был величайшим из них — "изысканным, чистым, восхитительным, прославленным, благословенным, живым, богатым". Лев Африканский описал примечательные здания: дома Тимбукту из глинобитных плетней с соломенными крышами, большую мечеть из камня и раствора, дворец губернатора, "очень многочисленные" мастерские ремесленников, торговцев и особенно ткачей хлопчатобумажной ткани. Как и любое оживленное городское пространство, город "находился под серьезной угрозой пожара". Лев видел, как половина города сгорела "за пять часов", когда сильный ветер раздувал пламя, а жители другой половины города перенесли свои вещи в безопасное место 11.

"Жители, — сообщал он, — очень богаты", особенно иммигрантская магрибская элита торговцев и ученых, которая создавала такой большой спрос на книги, импортированные из Магриба, что — как утверждал Лев — "от этой торговли можно получить больше прибыли, чем от всех других товаров". Люди, заявил Лев, "по своей натуре миролюбивы. У них есть обычай почти беспрерывно гулять по городу вечером (кроме тех, кто торгует золотом), между десятью и часом ночи, играя на музыкальных инструментах и танцуя... К услугам горожан множество рабов, как мужчин, так и женщин. Женщины города придерживаются обычая закрывать свои лица, за исключением рабынь, которые занимаются продажей всего, что идет в пищу"12.

Золотые самородки и раковины каури обменивались на соль, которой было "очень мало", рабов, европейские ткани и лошадей. По словам Льва, "в этой стране не водятся лошади, кроме маленьких иноходцев, на которых обычно ездят купцы во время своих путешествий, а также некоторые придворные для перемещения по городу. Но хороших лошадей доставляют из Берберии. Они прибывают с караваном и через десять или двенадцать дней их приводят к правителю, который берет столько, сколько хочет, и платит за них соответствующую плату"13.

Ко времени сонни Али малийский суверенитет над Тимбукту был номинальным. Город балансировал между двумя потенциальными хозяевами: пустынными скотоводами туарегами, от которых малийцы больше не могли защитить, и сонни. Сохранение эффективной независимости требовало тщательного соблюдения баланса, посредством натравливания соперников друг на друга. В первые годы правления Али Мухаммад Над, коварный старый правитель Тимбукту, относился к сонни с осторожностью, умиротворяя его данью и сдерживая угрозой вмешательства туарегов. Великолепие двора Мухаммеда Нада было достойно короля. Лев описывает, как он ехал на верблюде, выслушивал мольбы становившихся на колени подданных и собирал сокровища из монет, слитков и огромных золотых самородков. За счет этого богатства оплачивалось содержание армии численностью "около трех тысяч всадников и бесчисленного множества пеших воинов". Война велась за дань и пленников: "[Когда] он одерживает победу, он продает в Тимбукту всех взятых в плен во время сражения, вплоть до детей". Тем не менее, Мухаммад Над умел идти на уступки, когда в этом возникала необходимость. Он присоединился к сонни Али в его первых завоевательных походах против лесных жителей юга: участие в походах было обрядом подчинения, частью нормальных отношений данников со своими сюзеренами.

Сын и преемник Мухаммеда Нада, Аммар, был менее дипломатичен. Возмущенный признанием своей зависимости от Сонгая, он отправил письмо с вызовом: "Мой отец ушел из этой жизни, не имея ничего, кроме льняного савана. Сила оружия, находящегося в моем распоряжении, превосходит всякое воображение. Пусть тот, кто сомневается в этом, придет и посчитает". Но вскоре стало очевидно, что без помощи сонгайцев ему не обойтись. Когда туареги напали на город и запугали его, заставив отказаться от части традиционного дохода губернатора от пошлин на торговлю на реке, Аммар заключил сделку с сонни. В январе 1468 г. он принимал у себя Акила, вождя туарегов, когда на горизонте появилось облако пыли.

"Песчаная буря", — предположил хозяин.

"Ты зря потратил время на книги", — ответил Акил. — "У меня старые глаза, но я вижу приближающихся вооруженных всадников"14.

Туареги оставили Тимбукту сонни Али, который, как утверждала традиция, сравнил город с женщиной, "в ужасе закатывающей глаза и игриво изгибающей свое тело, чтобы соблазнить нас"15. Муллы, однако, не присоединились к соблазнительному представлению или покорному поведению губернатора и торговой элиты. Они поддержали туарегов. Трудно отделить причину от следствия: не отталкивало ли духовенство язычество сонни Али? Или его отождествление со старыми богами было частью его реакции на клерикальную враждебность? Во всяком случае, его откровенно презрительное и мстительное обращение с ними стало очевидным в оставшиеся годы его правления.

Кажется более убедительным рассматривать его позицию как часть игры за власть, которая уравновешивала фракции в Тимбукту, чем предполагать, что он практиковал антиклерикализм из-за приверженности язычеству или принципиальной ненависти к муллам. Антиклерикализм и благочестие не являются несовместимыми понятиями, и религиозные взгляды и чувства Али, похоже, были гораздо более глубоко проникнуты почтением к исламу, чем это представляла клерикальная пропаганда. Сонни Али из года в год совершал праздничные молитвы на Рамадан во время своих кампаний. "Несмотря на свое жестокое обращение с учеными, — сообщал один более поздний, но в целом справедливый летописец, — он признавал их ценность и часто говорил: "Без духовенства мир не был бы таким приятным и добрым""16. Сыновья и внуки Мухаммада Надя, напротив, были небрежны в исполнении мусульманских обрядов. И все же они подверглись гораздо меньшей критике со стороны клерикалов.

С другой стороны, свидетельств враждебности сонни Али по отношению к городскому патрициату Тимбукту достаточно, особенно в напряженный период взаимного недоверия с 1468 по 1473 год. Мухаммад Над был большим другом городской элиты, как заметил Лев Африканский. "В Тимбукту много судей, ученых, священнослужителей", назначенных Мухаммадом Надом, который "очень почитает образованных людей"17. Али отказался от такого отношения, относился к городу с презрением и редко останавливался в нем во время своих поездок по королевству.

Его завоевание спровоцировало массовый исход элиты. Караван из тысячи верблюдов отвез изгнанников в Валату, где они могли рассчитывать на защиту туарегов, в то время как Али убил, обратил в рабство или заключил в тюрьму детей одного из главных судей города — Андага Мухаммада аль-Кабира. Он унизил — хронисты не приводят подробностей — семью другого, аль-Кади аль-Хаджа, и вырезал группу тех, кто пытался бежать в Валату. Его политика была направлена не только на отмщение, но и на сдерживание потенциальной оппозиции внутри Сонгая, поскольку аль-Хадж был близок к семье помощника сонни Али и самого успешного военачальника аскии Мухаммада — единственного возможного соперника сонни в борьбе за господство. В 1470 или 1471 г. последовали восстание, резня и новый массовый исход. Вражда между Али и Тимбукту начала наносить ущерб королевству. Новые беженцы распространяли истории о мученичестве среди изгнанников и положили начало непримиримой вражде ученых против Али. Что еще хуже для доходов сонни, упадок города подорвал торговлю.

Однако к этому моменту сонни Али начал чувствовать себя в безопасности. В 1471 г. (или, возможно, чуть позже — хронология источников запутана) он завоевал Дженне, несмотря на брандеры, направленные защитниками города против сонгайского флота. Дженне был последним и крупнейшим из великих речных портов Нигера, где, как говорили, зов муэдзина с огромного минарета разносился эхом по семи тысячам мест. К тому времени Али создал империю, сравнимую по размерам с Мали в период ее расцвета. Его главной целью стала консолидация, а не завоевание. Примерно с 1477 г., в течение восьми или девяти лет, он пытался восстановить свои отношения с патрициями и учеными Тимбукту и оживить торговлю королевства. Он спроектировал канал из Нигера в Валату, но так и не успел его построить. На должность главного судьи Тимбукту он назначил потомка мудреца, которого манса Муса привез в Сахель: это был решительный жест уважения к традиции. Он посылал женщин, захваченных в походах против фуланей, в подарок ученым Тимбукту, хотя некоторые из получателей восприняли этот подарок как оскорбление. Если намерения Али и были благими, то они проявились слишком поздно. Возобновившаяся война с моси прервала его планы по восстановлению города и спровоцировала новую волну репрессий.

В 1485 г. он отстранил сына Мухаммада Нада от поста губернатора Тимбукту и назначил своего собственного кандидата. Вероятно, в 1488 г. он приказал провести то, что летописцы называют "выселением" Тимбукту 18. Другие свидетельства не подтверждают картину разрушенного и обезлюдевшего города, представленную духовными источниками, так что, вероятно, это было просто изгнание подозрительных семей. Духовенство усилило свою пропагандистскую кампанию. Сонни Али стал пугалом для благочестивых. В Египте его возвышение называли бедствием для ислама, сравнимым с захватом Аль-Андалуса христианскими завоевателями. В 1487 г. муллы в Мекке осыпали его проклятиями. Позже юрист из Магриба отрицал, что Али вообще был мусульманином 19. Тем временем, вернувшись в Сахель, Али продолжал уделять приоритетное внимание войне, передавая власть от мулл и торговцев военачальникам.

Аския Мухаммад Туре был величайшим из них. Будучи одним из ближайших соратников, командиров и советников Али, он демонстрировал абсолютную преданность, но противники сонни, естественно, рассматривали его как своего потенциального защитника или, по крайней мере, как посредника, в чьей благосклонности они нуждались. Популярность и успех аскии Мухаммада раздражали наследника престола сонни Баро. Баро пытался возбудить у своего отца подозрения против Мухаммада, утверждая, что мусульманское благочестие военачальника подразумевает союз с вероломным духовенством.