За двадцать лет, прошедших между первым и вторым разделом, Екатерина стала смотреть на некоторые вещи по-иному. В 1772 году ее не волновала аннексия Галицкой земли Австрией, но в начале 1790-х годов императрица уже пожелала получить эту землю. Екатерина начала видеть православные земли Речи Посполитой сквозь призму не только истории и религии, как раньше, но также этноса. 22 декабря 1792 года, уже планируя второй раздел, императрица напоминала своему послу в Варшаве, что ее целью было “избавить земли и грады, некогда России принадлежавшие, единоплеменниками ея населенные и созданные и единую веру с ним исповедующие, от соблазна и угнетения, им угрожающих”11. Таким образом, она не просто претендовала на то, что принадлежало ее предшественникам на русском троне, но и спасала единоверцев и народ, связанный с Россией общим этническим происхождением, от преследований и вероятных восстаний.
Мысли Екатерины по этому вопросу становились общеизвестны, а после второго раздела и подавления восстания Костюшко стали официальной идеологией. Взятие Варшавы армией Суворова в Петербурге праздновали с размахом, хотя по случаю второго раздела лишь отслужили молебны, а салютов не было. Екатерина верила, что православные жители прирезанных земель (украинцы и белорусы) — единокровны русским. Одновременно она не испытывала родственных чувств к полякам. В той же инструкции послу Сиверсу она обрушивается на поляков: “По испытанности прошедшего и по настоящему расположению вещей и умов в Польше, то есть по непостоянству и ветренности сего народа, по доказанной его злобе и ненависти к нашему, а особливо по изъявляющейся в нем наклонности к разврату и неистовствам французским, мы в нем никогда не будем иметь ни спокойного, ни безопасного соседа, иначе как приведя его в сущее бессилие и немогущество”12.
После занятия Суворовым Варшавы 29 октября 1794 года в умах русской элиты утвердилось мнение, что с поляками трудно жить в мире, а с украинцами и белорусами глупо жить порознь. В декабре правительство издало новый манифест. Автором документа стал Безбородко, главный советник Екатерины в иностранных делах, но текст его почти дословно повторял мысли, высказанные самой императрицей в инструкции Сиверсу два года назад. “Ее императорское величество возвратила к империи своей земли, издревле к ней принадлежавшие, отторженные от нее во времена смутные с таковым же коварством, с каковым зломышленные из поляков готовилися и ныне на ущерб России, и населенные народом с нами единоплеменным и единоверным, благочестия же ради угнетенным”13. О поляках же Безбородко писал: “Вероломство поляков обнаружилося в самой вышней степени изменническим покушением на истребление войск российских, под покровом доброй веры союзного трактата спокойно и безопасно в Варшаве бывших. Все от мала до велика участвовали в произведении сего злодейства…”14
Верноподданные стихотворцы не замедлили встать на ту же позицию. Василий Петров — который после второго раздела именовал поляков “наперсниками России” — вывел их теперь в образе хищников:
Поправ священные права,
Грозят срыть храмы и расхитить,
Чужим имуществом насытить
Их алчны руки, рты, чрева15.
В годы правления Екатерины в украинцах и белорусах Речи Посполитой видели главным образом паству греко-российской (греческой, православной) церкви. Однако большинство “белорусского” народа, подчиненного ей в ходе разделов, к этой церкви не принадлежало. Речь не о польской или ополяченной шляхте, представители которой были католиками, не об иудеях, а о большинстве восточных славян. Большинство из них были униатами. На землях, аннексированных Россией после второго раздела, жили 300 тысяч православных и больше двух миллионов униатов. На территориях, присоединенных после третьего раздела, православных почти не было.
В апреле 1794 года Екатерина решила поправить дело, начав кампанию по возвращению униатов в православие. Процесс ускорило обращение о переходе в православие жителей двадцати местечек и сел Правобережной Украины — арены долгой и кровавой борьбы униатов и православных со времени восстания 1768 года. Екатерина не только дала согласие, но и решила сделать этот случай примером для возвращения в православие и для остальных. Если понадобится, то применить силу. В пастырской грамоте, написанной и отпечатанной по велению Екатерины, говорилось: “Ведомо каждому, что в смутные времена России великая часть ея подданных, православную греческую веру исповедовавших, быв отторгнута от истинного тела своего под иго польское, вскоре печальными опытами дознала величайшие в свободном благочестия своего исповедании притеснения”16. Императрица же, по словам иерарха, возвратила “под державу свою сей единоплеменный народ”17.
Собственный указ Екатерины генерал-губернатору присоединенных территорий новые задачи российской политики излагал гораздо откровеннее, чем пастырское письмо. Она писала о стремлении “к удобнейшему искоренению унии”, а не только о “споспешестве”18 тем немногим приходам, которые сами хотели ее отвергнуть. Екатерина учитывала возможность больших волнений и сопротивления и ожидала, что губернатор справится с этим. Привлекая земскую полицию, он должен был следить, “дабы всякий непорядок и беспокойство отвращены были и чтоб никто из помещиков, временных владельцев и чиновников духовных и мирских римского и униатского закона не осмелился делать ни малейшего в том препятствия, обращающимся в благочестие притеснения и обид. Всякое подобное покушение яко противу господствующей веры обращаемое и означающее преслушание воле нашей, долженствует быть принято за уголовное преступление суду, подлежащее и влекущее секвестр имения до окончания дела”19.
Не так давно государыня выступала в защиту православных Речи Посполитой во имя идеалов веротерпимости. За это ее превозносил сам Вольтер. Теперь же она сама стала преследовать иноверцев. Чем это можно объяснить? В пастырской грамоте униаты названы “единоплеменным народом”, эти слова показывают, как государыня отождествляла этническое происхождение и конфессиональную принадлежность. Однако непосредственную причину следует искать не там. К 1794 году в ответ на Французскую революцию и подрыв королевской власти во французском стиле, произошедший в Польше, Екатерина отказалась от многих своих прежних идеалов. Указ о мерах по искоренению унии Екатерина издала во время восстания Костюшко. Вожди повстанцев искали поддержки среди крестьян-униатов. Гонения на униатскую церковь в таких обстоятельствах выглядели как реакция на бунт. Екатерина могла рассчитывать на верность православных священников в бывшей Речи Посполитой, но едва ли могла доверять униатам.
Екатерина не заменила открыто прежнюю веротерпимость на нечто противоположное. По ее словам, теперь следовало устранить несправедливости, причиненные православным. Польские власти силой навязали православным унию, а теперь она всего лишь помогала им вернуться к вере предков.
Кампания по возвращению к “вере отцов и праотцов”, как указывалось в официальных светских и церковных документах, принесла ожидаемые плоды на Правобережной Украине, где к 1796 году уцелели считанные грекокатолические приходы. Но чем дальше на запад и северо-запад, тем больше униатских священников и приходов отказывались от перехода, несмотря на давление властей. Центр белорусских земель и Волынь оставались преимущественно униатскими. Третий раздел Речи Посполитой число униатов-подданных Екатерины снова увеличил. Всего около 1,4 миллиона католиков византийского обряда оставались в империи после кампании Екатерины по возвращению в православие. Процесс застопорился со смертью императрицы, последовавшей в 1796 году.
Петр I дал толчок долгому процессу наполнения имперской формы национальной сутью — в интересах самодержавия, но именно Екатерина II придала ему небывалый размах. Идея философов-просветителей о разумном правлении пригодилась ей для сглаживания национальных и этнических особенностей и усиления центральной власти над такими разными землями империи. Кроме реформы административного деления и органов государственного управления, созидание империи требовало внятной исторической мифологии, развития общего литературного языка, переосмысления места православной церкви в этнически неоднородной державе.
Что касается русской идентичности и самосознания, то правление Екатерины сформировало новый взгляд на российскую имперскую нацию. Рост централизма размывал лояльность к автономным образованиям вроде Гетманщины. Складывалась единая общерусская идентичность. Менялись и социальные нормы. “Сыны Отечества” — еще недавно лишь верные слуги государевы — становились гражданами, наделенными рядом прав. Российское имперское мировоззрение оставалось враждебно Западу, как это было и при Елизавете, но утратило прежнюю агрессивность.
Екатерина всерьез отнеслась к роли защитницы православия, поэтому Россия вмешивалась в религиозные распри у западного соседа гораздо бесцеремоннее прежнего. При этом монархиня видела в угнетенных русинах лишь единоверцев — не тот же народ, что ее подданные. В ее понимании границы русского народа совпадали с границами Российского государства. И только к концу ее правления, когда три раздела Речи Посполитой принесли в Российскую империю миллионы неправославных подданных, этничность вошла в официальный политический дискурс. Екатерина и ее приближенные не рассматривали этническую принадлежность как основополагающую характеристику новых подданных, но именно они в следующем столетии повлияли на новое понимание русской идентичности.
Модель имперского самосознания, созданная под влиянием идей Просвещения, оказалась не готова к побочным эффектам разделов. Екатерина Алексеевна, подобно Ивану III Васильевичу в конце XV века, отбирала у Великого княжества Литовского земли, упирая на древние права — наследие киевских князей. Но перед Екатериной встала куда более трудная задача, чем стояла перед Иваном, когда пришлось интегрировать эти земли в Российское государство. Разделы принесли в империю миллионы восточных славян (белорусов и украинцев), которых Екатерина в указах и письмах называла и единоверцами, и единоплеменниками. При этом большинство “перспективных русских” пребывали в унии с Римом. Имперские власти отвергли многоконфессиональную модель русской нации, вместо этого начали насильственную кампанию по возвращению униатов к “вере отцов и праотцов”.
Кампания по обращению в православие, начавшаяся из соображения безопасности в разгар восстания Тадеуша Костюшко, стала провозвестницей подхода имперских властей к униатам, который закрепится надолго. Главной причиной продолжения такой политики в XIX веке будет польская угроза — не только границам России, но и границам новой концепции российского народа.
Глава 5
Польский вызов
Вольтер как-то сострил: “Один поляк — душка, два поляка — ссора, три поляка — это уже польский вопрос”1. В результате разделов Речи Посполитой (Вольтер приветствовал их начало в 1772 году) Россия приобрела гораздо больше трех поляков. Польский вопрос стал головной болью для русских самодержцев. Екатерина не желала даровать особые права недавно захваченным землям, в отличие от прежних царей, при которых вновь присоединенные окраины долгое время, иногда десятки и сотни лет, обладали широкой автономией. Так было с Гетманщиной и Прибалтийскими территориями. Присоединенные польские земли не получили какого-либо особого статуса, что создавало напряжение в отношениях центра и новых окраин.
Тем не менее среди русских дворян — включая кое-кого из администраторов новых земель — многие прониклись сочувствием к уязвленной шляхетской гордости. Разделы они считали несправедливыми и опрометчивыми с точки зрения интересов России в Европе. Чувство вины по отношению к плененному, но не сломленному соседу было совершенно новым для русского имперского мировоззрения. Поляки обладали аристократией и элитой, с которой трудно было говорить свысока. Речь Посполитая состоялась как региональная держава с глубоко осмысленным пониманием своей имперской “миссии”, чья элита была верна “отчизне” и государству. Оформленная политическая нация не могла отказаться от мечты о независимом государстве. К тому же ее элита презирала новых господ, считая себя в культурном плане куда выше, чем завоеватели (эти чувства были намного сильнее ощущений казацкой элиты Войска Запорожского XVII века), что создало дополнительные трудности для имперского аппарата, привыкшего действовать по определенной схеме. Обычно тот заключал с местной верхушкой сделку, которая оплачивалась за счет эксплуатации низших слоев населения и утверждала высшую верховную власть Петербурга. Такую сделку предложили и шляхте, но местные элиты не были склонны согласиться на нее, а если соглашались, то надежными партнерами не были.
Польский вопрос никогда не был для России чем-то теоретическим, оставленным для осмысления философам. Поляки не раз брали в руки оружие, стремясь не просто быть услышанными или улучшить отношения с митрополией, а чтобы сбросить российское владычество и возродить Речь Посполитую в старых границах. Они шагали вперед, при этом глядя назад, в прошлое. Для Российской империи поляки стали опасными врагами. Начало эры национализма с его упором на этнический и языковой признаки создало еще одно препятствие для успешной интеграции новых земель. Мало того, что польская шляхта была носителем политической культуры, противоположной абсолютизму, мало того, что она принадлежала к католической церкви, к которой российская православная элита всегда относилась с величайшим недоверием. Кроме всего этого поляки заложили фундамент отдельной, модерной польской идентичности: общественные институты, исторические мифы, язык, литературу и религию.
Русская имперская элита не сумела решить польский вопрос обычным путем — ассимиляцией элит завоеванных территорий. Это вынудило ее пристальнее взглянуть на собственную идентичность. Тогда-то и была выведена новая формула: сочетание верности самодержавию и церкви с новым понятием, а именно — нации. Известная в историографии как доктрина официальной народности, она будет определять нациестроительство в России почти на столетие вперед.
В 1812 году вторжение армии Наполеона в Россию официально именовалось Польской войной, а точнее — Второй польской войной. В ходе первой (1806—1807) Наполеон разбил армию коалиции Австрии, Пруссии и России и отобрал у Пруссии доставшееся ей по польским разделам Герцогство Варшавское. Было объявлено, что целью второй кампании является восстановление Польского королевства, включая территории, отошедшие по разделам к России. Истинной же целью Наполеона, по мнению многих ученых, было вынудить Россию прекратить торговлю с Англией и затянуть у той на шее петлю континентальной блокады. Но из торговли не сделать боевой клич для французской армии и союзников в регионе, выступивших походом на Москву, кто по просьбе Наполеона, а кто по приказу. Устранение великой исторической несправедливости и восстановление Польского государства были подходящими мотивами, чтобы поднять боевой дух армии и привлечь в нее множество поляков. Сама война приобрела необходимую легитимность в глазах всего мира.
