Сломанный рай

— Не откажетесь? — поинтересовался я с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал шутливо.

— Вы... серьёзно? — прошептал он сорвавшимся голосом. — Но... как?! Как вы... заранее узнали?

— Никакой мистики, — небрежно отмахнулся я. — Просто так получилось. Заказывал на двоих, да подруга умотала в универ, а отменять поздно. Вот и подумал — пропадет же обед без толка.

Он смотрел на меня ещё мгновение — пристально, будто искал подвох. А потом его глаза вдруг заблестели по-настоящему, и он быстро-быстро заморгал, пытаясь скрыть это.

— Совсем как раньше! — выдохнул он, откидываясь на спинку стула. — Два года прошло? Три? Я уже и не помню, когда в последний раз обедал здесь как нормальный человек.

— Эд, — протянул я руку, привстав.

— Тиль, — ответил на мое рукопожатие господин. — Тиль Оулмайр.

Обедали неспешно; Тиль с почти детским удовольствием смаковал полузабытые ощущения, а я осторожно, стараясь не ранить, пытался вытянуть из него хоть какую-то зацепку к тайне. Чем дольше мы говорили, тем страннее становилась картина.

Господин Оулмайр оказался художником, причем — если, конечно, верить его словам — достаточно популярным. Рисовал в основном птиц: особенно любил сов и колибри, благо, на острове хватает и тех, и других.

В этом мире художник без денег — оксюморон, да Тиль и не скрывал — ограничивать себя он не привык. Но вот однажды взял и завязал. Перестал писать, оборвал контакты с галереями и старыми друзьями, а потом, что уж греха скрывать, запил. Сперва дорогой самогон, потом — когда счет окончательно опустел — бесплатное пиво.

Только на одну тему он говорил с нескрываемым удовольствием: о дочке, тоже художнице. Поначалу я заподозрил трагедию, но нет. Его Рита жива, здорова, и вроде как счастлива в браке. А что переехал к мужу в тихоокеанский кластер — так то не беда. Расстояние? Да какое там расстояние — голосовые звонки и пересылка файлов бесплатны хоть круглые сутки.

Тиль продержался часа два. То ли алкоголь наконец развязал язык, то ли ностальгия, а скорее всего — сама тайна уже жгла его изнутри. Он очень хотел рассказать. И очень боялся.

Гарнитуру я снял еще когда мы сидели с Ив. Тиль, похоже, 'голос' вообще не носил — во всяком случае, я не заметил ни малейших признаков. Но этого ему показалось мало.

— Хорошо, — шлепнул он ладонью по столу. — Не боишься, что за тобой начнет ходить Фигура?

— Нет, — твердо заверил его я.

— Тогда пойдем, полюбуемся рыбками.

Мы вышли на пирс — тот самый, к которому обычно швартовали лодки проголодавшиеся яхтсмены и арендаторы катеров. Тиль дошёл до самого конца, немного поколебался и всё-таки сел на потемневшую от времени доску, по-мальчишески свесив ноги над водой. Мне ничего не оставалось, кроме как устроиться рядом.

— Смотри сам, — вздохнул Тиль тяжело. — В многое знаний много печали. Я не сомневаюсь, если 'голос' узнает что я кому-то все рассказал, за мной начнет ходить Фигура. Я не переживу такого позора. Соседи узнают. Сара — бывшая жена — до сих пор в меня верит, хотя мы давно порознь... Но я больше не могу молчать. Слушай.

Господин Оулмайр действительно был известным художником. От выставлял свои работы на Острове, отправлял их на многочисленные выставки во всех кластерах. Полотна покупали, и просто любители, и профессиональные декораторы интерьеров, и даже муниципалитеты. Музеи тоже брали — не часто, но брали. Писали отзывы, то и дело приглашали выступить в университете. Все шло прекрасно.

Пока в один момент гордыня не толкнула его на роковую проверку.

Он решил посмотреть, как 'поживают' его произведения. Правильно ли висят, хорошо ли освещены, нельзя ли сделать несколько поляроидных селфи для друзей? Начал с Пуэрто-Рико, столицы — там недавно для ратуши купили сразу три его полотна. Но картин в ратуше не оказалось. 'Голос' мягко успокоил: 'Работы в ротации, подождите месяц-два — и их обязательно повесят'

Обеспокоенный господин Оулмайр метнулся в один музей, во второй, в третий. Везде примерно одно и то же: 'недавно сняли', 'скоро повесим', 'идёт реэкспозиция'.

Он потребовал доступа на склады музея. 'Голос' не смог отказать, но и не помог. Тиль разбирал коробки вручную — первый склад, второй, третий... Количество невостребованных картин оказалось ужасающим. А потом 'голос' вежливо извинился и сообщил, что нужные работы несколько дней назад отправили в музей на другом конце планеты.

Тогда-то Тиль и сел за подсчёты.

Он взял данные по продажам с аукционов и выставок, усреднил по городам кластеров, экстраполировал на пару сотен лет назад... и пришел к совершенно убийственному выводу. В всех музеях, даже с учетом огромных складов, хранится едва ли десятая часть 'выкупленных' работ. А скорее всего — намного меньше.

— Я понял, что мои полотна просто уничтожены, — рыдал мне в плечо Тиль. — Они сожжены, порезаны, смыты растворителем! И не только мои. Они никому, никому, никому в мире не нужны.

— Деньги же платили... — начал я, уже догадываясь об ответе

— Из жалости!!! — почти закричал Тиль. — Мне платили из жалости! Понимаешь?

— Погоди... — я попытался его успокоить. — Кто-то же покупал их для себя.

— Даже друзья... — он снова всхлипнул, да так по-детски, что мне стало не по себе. — Только у одной тёщи висела моя картина в холле. У одного — в кладовке, рулоном, как купил. У другого — в гараже. У третьего я вообще ничего не нашёл. Они просто хотели сделать мне приятное! А я ведь тоже у них что-то покупал. И тоже оставлял валяться где придётся.

— А другие... предметы искусства? Ты проверял?

— Проверял. Лучше бы не проверял... — Тиль горько усмехнулся. — Все то же самое. Даже у продавцов чертовой рыбы!

Он ткнул пальцем в сторону проплывающего мимо тёмного плавника.

— Ты хоть раз пробовал рыбачить?

— Конечно, — кивнул я, всё ещё не понимая. — Дело нехитрое. Я даже прикидывал, сколько можно заработать... неплохо должно выходить.

— Большая часть рыбаков вообще не выставляет улов на променад. Рестораны выкупают почти всё. А ты посчитай — столько рыбы просто не съесть.

— Не может быть... — возмутился я.

Хотя уже понимал: ещё как может.

— Эд... — Тиль посмотрел на меня совершенно пустыми глазами. — 'Голос' нас содержит. Как зверьков в зоопарке.

Я молчал. Сказать было нечего.

— Не знаю, как с этим жить. Если бы не Рита... я бы давно уже... — голос сорвался. — Но Рита... Это всё, что у меня осталось.

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:

— Вот теперь и ты знаешь.

Тиль резко поднялся и пошёл прочь — быстрым, неровным шагом, будто боялся, что я окликну его следующим вопросом... тем самым, на который он боится отвечать даже самому себе.

Я остался сидеть на краю пирса.

Вода тихо шлёпала о сваи, рыбы лениво скользили в зелёно-коричневой толще, равнодушные, сытые, ничего не знающие о музеях, картинах и человеческой гордыне.

Вопрос про Фигуру стал первым, который я задал Грамму по дороге домой. Ответ оказался прост: за гражданами, которые представляют опасность для общества, неотступно следует Фигура. Наблюдает, вмешивается, если что-то идёт против правил. Вплоть до применения парализатора. Эдакая передвижная тюрьма без решеток. По меркам моего старого мира выглядит не слишком страшно, почти-ка браслет на ноге. Но здесь редко кто выдерживает больше пары лет такого позора.

Дальше я перешел к самому интересному:

— Давай на чистоту, Грамм. Какой процент сделанного руками уничтожается?

Со мной искин играть в 'ротацию', понятное дело, не стал:

— В зависимости от направления. Как правило, не более пятидесяти процентов.

— Мой новый знакомый утверждает, что все его работы уничтожены.

— Информация не вполне достоверна. Двадцать один процент работ Тиля Оулмайра сохранен. Они экспонировались, и он их видел.

— Даже имя знаешь... — я невесело усмехнулся. — Вот что значит камеры.

Всезнание Грамма меня уже не удивляло, но о художнике стоило позаботиться.

— Кстати. Не вздумай как-либо преследовать Тиля.

— Его поведение не требует наблюдения.

— Сегодня не требует, а завтра потребует... — проворчал я.

Удивляться или как-то обижаться на искина из-за уничтожения 'произведений искусства' я и не думал. Баланс макроэкономики нового мира у меня не сходился еще с самых первых дней, однако такое убийственно простое решение мне в голову просто не приходило. И вот теперь детали встали на положенные места.

Не нужны люди экономике, не нужно и их творчество.

Обидно, досадно, а что делать-то?!

Можно подумать, подобного не происходило на планете четыре сотни лет назад. Как бы не так. Доплачивали, еще как доплачивали — додумались без всяких искинов! Художникам — чтоб рисовали, писателям — чтоб писали, студентам — чтоб учились вечно. А народные промыслы, фестивали и прочие ремесла? Бюджетная черная дыра. И ничего, никто от осознания собственной ненужности не помирал. Жрали, еще и добавки просили.

Посему меня интересовал ответ на куда более циничный вопрос:

— Многие люди догадываются? Ну, что их труд летит прямо в утилизатор?

— Оценочное значение не превышает трех процентов.

— Опять пресловутые три процента, — усомнился я. — Что-то маловато...

Но, немного подумав, решил: оценка близка к реальности.

Картины во всех мирах стояли на особинку — иной 'шедевр' можно сотворить за пару минут, с помощью ведра краски и палки-мешалки. То есть, количество 'работ' может быть совершенно любым, практически бесконечным.

И куда, спрашивается, искин должен девать это никому не нужное барахло?!

А возьми Тома, к примеру. Он с друзьями будет восстанавливать металлорежущего ретро-монстра лет двадцать, месяц за месяцем, по заранее выделенному гранту-кредиту. Потом ребята на этом станке постараются работать — изготавливать железки для таких же реставраторов. Отбивать затраты, так сказать. Бухгалтерия выйдет значительно сложней, дольше, запутаннее. Да и места для хранения много не надо.

Более того, если кейс вдруг не сойдется — ощущения бесполезной работы не возникнет. Станок-то вот он, гудит, детальки режутся, масло капает, стружка вьется красивыми спиралями. Заказы хоть редко, но приходят. Коллеги счастливы: получают изделия с настоящего, полностью аутентичного аппарата. А то, что баланс выйдет из минуса как раз к тепловой смерти вселенной — не страшно. Подумаешь, искин ошибся. Бывает.

Короче, Грамм — молодец. И отцы-основатели молодцы.

Вот только почему мне всю ночь снились клетки с крысами?

На следующий день, уже ближе к вечеру, позвонила Лиз, охотница из 'Львов'. Тут коммуникации устроены до смешного просто. Не нужно никаких номеров или контактов, просто говоришь искину: 'соедини-ка ты меня с Мери, той самой, у которой на прошлой неделе брал кокосовый кекс'. И он соединяет — конечно, если вызываемый с гарнитурой в ухе и не против поговорить.

Поэтому самому факту звонка я ни капли не удивился. А вот содержание разговора вышло до крайности странным: Лиз пригласила меня поужинать в пляжный ресторанчик, тот что рядом с кладбищем. Сама локация как раз обычная — на Острове Игуан действительно есть старое кладбище прямо на пляже. Да и парочка приличных забегаловок неподалеку найдется. А вот с какой стати встречаться?! У нее есть парень, и меня — Ив вот-вот из универа вернется. Хотел отказать, да только по голосу понял — что-то тут не то, не похоже на флирт или романтическое свидание.

Пришлось вылезать из бассейна и ехать.

Предчувствия оправдались сполна. Никакая Лиз меня не ждала. Да ее вообще и близко не было. А вот Тиль Оулмайр обнаружился. Да не один — с каким-то подозрительным стариканом. Из тех, что чем старше, тем костлявей и страшней. Оба трезвые, напряженные, и оба — без гарнитур.

Ну что тут делать? Сбегать вроде повода нет. Общаться большого желания тоже нет, но есть простое правило: если ничего не делать — то ничего сделано и не будет. Да и любопытно, что на сей раз выдумали местные фрики.

Подошел, поздоровался, Тиль представил меня Эрнесто, местному профессору-археологу, ну и обратно, его мне. Кейс сошелся; руководитель попросил Лиз, свою студентку, о странном — как ей отказаться?

Переместились на пляж, взяли пива и снеков, нашли укромное место в тени фикуса. Заговорили, как водится, о погоде. Ну а после короткой, на грани приличий, словесной разминки старикан перешел к делу:

— Сегодня утром Тиль рассказал, что нашел человека, который неплохо разбирается в компьютерах эпохи Распада.

Все как обычно. В любом из миров, стоит назваться программистом, как тебя подписывают на любой блудняк, связанный с электроникой. От настройки каналов в телевизоре до проектирования реактивного компенсатора на пару сотен кВАр. Потом удивляются грубому ответу.

Однако, на сей раз отпираться я не стал:

— Не сказать что прямо специалист, но мне приходилось читать литературу по этой теме.

— Можешь нам помочь? — вопрошающе заглянул мне в глаза Эрнесто.

— Смотря в чем, — осторожно ответил я.

— А, пустяк, — Эрнесто полез в карман, вытащил пачку поляроидных фотокарточек, и сунул их мне в руки. — Мы с учениками уже который год пытаемся разобраться, для чего использовали эти штуки до распада.

Я без особого энтузиазма вгляделся, и уже на второй фотографии — с покоробленной металлической коробкой, украшенной надкусанным яблоком, — не удержался от восторженного возгласа:

— Да это же макбук!

Пригляделся внимательнее к катастрофически раздувшемуся корпусу и добавил:

— Но жизнь его не пощадила.

Глаза Эрнесто сверкнули недобрым огнем, но меня уже несло:

— Дальше... полураздавленный офисный комбайн, принтер-сканер, точнее то, что от него осталось. Мышь — это такой указатель для экрана. Тут что-то от бесперебойника... дальше планшеты, телефоны — некоторые внешне целые. О, и вайфай роутер есть, надо же, как хорошо сохранился.

— То есть ты понимаешь, для чего их использовали?! — голос старика дрогнул.

— Конечно... в общих чертах.

Тут Эрнесто натурально сорвался с катушек. Трясущимися руками забрал фотографии, разложил их веером на песке и, поглаживая каждую, как святыню, выпалил, вероятно, самый важный вопрос своей жизни:

— Их можно починить? Хотя бы некоторые? Собрать из частей что-то исправное?

Даже как-то неловко разрушать такую яркую надежду.

— Увы, нет!

Я постарался сохранить серьезное и озабоченное выражение лица.

— Забудьте! Даже если устройство найдено где-то в военном бункере, в идеальной консервации — это уже мусор. Окислившийся металл, деградировавшие полупроводники и электролиты. Физика неумолима.

— Ты уверен?! Твердо уверен? — возмущенно вскинулся старикан. — Должны, просто обязаны быть способы! Люди до Распада делали удивительные вещи! Сами, своими руками!

На счет рук я бы поспорил, да не с кем.

— Абсолютно уверен, — состроил я грустную гримасу. — Никаких шансов.

— Тридцать солнечных панелей... — тихо пробормотал Тиль куда-то в песок.

Эрнесто только хватал ртом воздух. Мои слова буквально вытащили из него стержень — старикам сразу сгорбился и стал чуть не на голову ниже. Нет, ну они тут что, всерьез думали никчемный лом заставить работать?!