— Domine Abbas, я согрешил. Я возомнил, что цель оправдывает средства. Я нарушил послушание. Я подал дурной пример. Я готов принять наказание. Но прошу вас — не наказывайте Сильви. Она не ведала, что творит. Но я также, о чём вам не известно было, взял на себя officium magistri в отношении упомянутой Сильви. Не по гордыне, но по необходимости. И я не получил на то благословения — в том тоже мой грех. Но теперь, если я оставлю её, я прерву то, что начал. А прерванное обучение, как сказано святым Исом, "хуже, чем никакое, ибо вселяет в душу ученика сомнение и обиду". Я отвечаю за неё перед Истинным. Не потому, что она — женщина. А потому, что она — мой ученик. И если я должен буду понести кару — я понесу. Но позвольте мне довести обучение до того рубежа, когда она сможет защитить себя сама, не полагаясь на чужую милость.

— Officium magistri... Ты смеешь говорить о долге учителя? Ты, облат, который сам еще не дорос до того, чтобы учить послушников? Кто дал тебе право?

Пауза.

Аббат встает, подходит ко мне.

Смотрит сверху вниз.

— Я не стану наказывать твою... ученицу. Не потому, что ты просил. А потому, что она — язычница, и наши законы не имеют над ней прямой власти. Но над тобой, брат Эрвин, наши законы властны. И если она согрешит твоим именем — грех ляжет на тебя. Ты понял?

— Да, Domine Abbas.

Пауза.

Аббат смотрит, и, кажется, что костры в его глазах становятся дальше.

Не тухнут.

Просто становятся дальше.

— Обучение продолжать можешь. Но — только на территории аббатства. Под надзором. Я приставлю к вам брата-надзирателя. И если он хоть раз увидит, что твое "обучение" переходит в нечто, что может дать повод к пересудам — я лишу тебя права не только учить, но и выходить из кельи. Вопросы?

Пришлось выдержать паузу, чтоб аббат не заподозрил, что это меня более чем устраивало:

— Никак нет, Domine Abbas. Благодарю за милость.

— Милость тут ни при чем. Это — prudentia. Ты ещё должен выполнить своё послушание и доставить "Espejo de la Confusión" аббату де Соуза. О своей епитимье ты узнаешь позже, а пока — ступай. И забери свою язычницу. Пусть ждет в гостевом доме. И пусть снимет эти свои знаки — я подобное терпеть у себя не намерен.

Епитимья оказалась куда проще, чем можно было подумать, но это, скорее всего потому, что я показал смирение и не стал оправдываться.

Двадцать одна неделя заключения, по неделе за каждый день моего опоздания, в келье карцерного типа, на хлебе и воде. Да, но не просто на хлебе. На чёрством хлебе. На ячменном — самом грубом, какой только есть в аббатстве. Вода — из-под дождя, собранная в каменную чашу.

Запрет на любые книги, кроме Писания, оригинального, без дополнений Il Saggio.

Ежедневное чтение покаянных псалмов — вслух.

Запрет на общение с Сильви любым способом, кроме тренировок и под присмотром брата-надзирателя.

Письменное покаяние — каждый вечер фраза "Гордыня — мать всех грехов, а послушание — отец всех добродетелей" с предъявлением брату-надзирателю.

После окончания епитимьи — публичное исповедание греха перед всей братией аббатства, с коленопреклонением.

Дополнительно — позорное письмо в обитель.

Письмо самое важное — оно, если повезёт, будет в аббатстве Святого Престола Грегориата через пару-тройку декад.

Ещё какое-то время пройдёт, пока оно окажется на столе у отца-настоятеля.

Столько же — обратная дорога.

Думаю, Сильви не успеет даже привыкнуть к этой обители, а нам уже нужно будет её покидать.

Новость о том, что мне некоторое время придётся претерпеть не слишком значительные неудобства, Сильви приняла необычайно остро, и я с трудом убедил эльфийку воздержаться от необдуманных действий, объяснив, что у нас, у святош, это ритуал такой, вроде драк у них, у орков. Положено так, чтобы за своего считали.

Сильви по виду не очень-то поверила сказанному, но пообещала ничего такого не делать, тем более в гостевом доме питание и кровать ей были гарантированы, а тренировки наши должны были продолжиться.

Из приятного стоит отметить, что полученная ещё в Эльтрусо туника наконец была использована по прямому своему назначению.

Брат-надзиратель оказался хмурым толстяком по имени фра Тимотео.

По его виду было сразу понятно: аббат послал не того, кто будет мешать, а того, кто будет смотреть и доносить.

Фра Тимотео не произнес ни слова за всю первую тренировку. Только стоял у стены, сложив руки на животе, и смотрел.

Брат-надзиратель, как оказалось, был вообще не очень разговорчив, что в принципе понятно: о чём разговаривать с таким, как я? Тем более положенные по епитимье повинности выполнялись чётко, так как ничего сложного или необычного в них не было.

Патер Джузеппе да Кортона столь мягкие епитимьи накладывал только на новичков, ещё не привыкших к порядкам обители.

Один тихий день, проведённый в молитвах, размышлениях и тренировках сменялся другим.

И в этой размеренной тишине была своя прелесть.

Аббату дель Фьоре я был благодарен.

Искренне, хотя должен признать мою благодарность несколько омрачал тот факт, что Сильви почему-то считала: происходящее доставляет мне неудобство.

— Тебя хоть кормят?

— Лучше, чем я того заслуживаю. — честно ответил я.

— Врёшь ведь...

— Я всегда серьёзен и никогда не вру.

Моим словам Сильви не очень поверила и попыталась сунуть мне краюху хлеба.

Я остановил её.

— Вот врёшь ведь...

— Я никогда не вру. — повторил я.

— Ну и дурак тогда.

Когда вторая неделя моей епитимьи уже почти подходила к концу, к фра Тимотео в наблюдении за нашими с Сильви тренировками присоединился приор Лоренцо дель Монтехо.

Он — правая рука аббата дель Фьоре. Если аббат — мозг и дух обители, то приор — её меч и плеть.

Именно его подпись стояла в приказе о моей епитимье (аббат её просто утвердил).

Высокий, сухопарый, жилистый.

Несмотря на возраст — спина прямая, плечи развернуты.

Лицо аскетичное, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта.

Борода короткая, седая, аккуратно подстрижена.

Руки — это отдельная история: длинные пальцы, узловатые суставы, мозоли на ладонях там, где у обычного монаха их быть не может.

При нём простая на вид, но дорогая трость из черного ясеня и любой, кто знает толк в оружии, видит, что эта трость — скрытая шпага.

В того дня приор стал присутствовать во время наших с Сильви ежедневных тренировках.

В середине третьей недели, после окончания тренировки, приор не покинул нас, как это делал всегда, а подошёл ко мне.

— Эрвин, я имею честь быть учеником Ромуальдо Торквато Альтамира, который прошёл обучение у самого маэстро Иохима Санчеса де Карркандза. Твой стиль мне напомнил о моём учителе. Возможно, твой учитель прошёл школу почтённого Ромуальдо Торквато Альтамира? Или мои старые глаза хотят видеть то, чего на самом деле нет?

— Domine Prior, приношу свои извинения, я не знаю этого имени. Прошу простить мое невежество.

Приор молча кивнул, отвернулся и направился к выходу с плаца.

И в общем-то на это наш разговор на этом можно было бы считать оконченным, если не вмешалась Сильви:

— Он учился у маэстро.

Приор, собравшийся было уходить, замер.

Повернулся, всем корпусом.

Посмотрел на эльфийку.

Сильви, в пропитанной потом после нашей тренировки тунике, уставшая, выглядела так, будто бы, если ей не понравится его ответ, собиралась броситься в драку с приором.

— Это правда, Эрвин? — перевёл он взгляд на меня.

— Domine Prior, да, я — Эрвин El Viento — прошёл обучение у маэстро Иохима Санчеса де Карркандза.

Приор молчал.

Долго, будто бы ища в памяти что-то важное.

— El Viento... Ветер... это имя дал тебе маэстро?

— Domine Prior, да, это имя, этот посох, и характеристику, что мои успехи его разочаровали.

Приор перевёл взгляд на Сильви, и несмотря на меня произнёс:

— Я побеседую с твоей ученицей, Эрвин.

— Как прикажете, Domine Prior.

Он кивнул — не мне, а скорее самому себе и добавил:

— А ты ступай в келью. И помолись за нас грешных.

На следующий день, когда я вышел на тренировочный плац, меня ждали не только Сильви и приор.

За спиной приора, выстроившись в две шеренги, стояли братья.

Milites ad Sanctum — воины при аббатстве. Миряне, принесшие не полные монашеские обеты, а лишь обеты защитников обители. Им дозволено то, что запрещено нам, клирикам: носить оружие, проливать кровь, даже убивать — если то будет необходимо.

Двадцать один. По одному за каждый день моему опоздания.

По одному за каждую неделю назначенной мне епитимьи.

— Не поверил он мне, что ты — сильный. — когда я подошёл ближе, пояснила Сильви.

Глаза её светились радостью.

Эльфийка улыбалась.

Мне стало светлее на душе — давно уже не видел её улыбки.

— Ты ж им покажешь?

Ну что тут можно ответить?

Кивнул и посмотрел на приора, ожидая, что скажет он.

— Я проверяю смирение и веру через искусство боя, frate Erwin, — сказал он наконец. — Ибо тело — инструмент души. Как человек... — на слове "человек" приор чуть запнулся, но продолжил, — движется в бою, так он движется и в вере.

— Domine Prior, как вам будет угодно.

Он кивнул. Легко.

— Каков твой предел, frate Erwin? Один?

И один из братьев делает шаг из строя, вперёд, ко мне.

— Два?

Второй брат делает шаг из строя.

— Domine Prior, я — Эрвин El Viento, а ветер, как и любовь, не знает ни границ, ни пределов.

Уголки его губ дёрнулись.

— Frate Erwin, ветер не может дуть во все стороны сразу.

— Ветер, что дует во все стороны сразу, зовётся ураганом, но при этом, всё также остаётся ветром, Domine Prior.

— Frate Erwin, Гордыня — грех.

— Как и ложная скромность, Domine Prior. — поклонился я.

Приор молчал.

Долго.

Смотрел на меня.

На мой посох.

Потом перевел взгляд на Сильви. Та стояла, не шевелясь, и улыбалась. Уверенно. Почти нагло. Она это умеет. И ей это идёт.

— Solo contra todos? — в голосе приора звучало что-то чего я не смог уловить.

— Solo contra todos, Domine Prior. — подтвердил я.

Приор кивнул.

Один раз.

И сказал, обращаясь к братьям:

— Вы слышали.

И отошел к стене, освобождая плац.

Сильви пошагала за приором, довольная собой.

Двадцать один на земле, и один — над землёй.

Я, стоящий на верхушке своего посоха.

Сильви что-то кричит. Невнятное, но одобрительное.

Фра Тимотео выглядел испуганным и, наверное, уже бы бежал за подмогой, если бы не приор, стоявший рядом.

Взгляд приора дель Монтехо был мрачен. Он понял. И с этим новым знанием необходимо было что-то делать, ведь его просто невозможно игнорировать.

Я спрыгнул с посоха и шагнул к ближайшему из лежащих братьев — тому, кто пытался встать на четвереньки и никак не мог найти воздух. Рука уже потянулась помочь, но голос приора остановил меня:

— Не надо, frate Erwin. Они сами.

Я замер.

Посмотрел на приора.

— Domine Prior...

— Твоим людям ведь не нужна помощь, так ведь, frate Iglas?

Мужчина, один из первых, кого я уложил, уже успел подняться на ноги, хоть и был сильно согнут, выдавил из себя:

— Так...

Domine Prior потонуло в его кашле.

— В таком случае, будет ли мне дозволено продолжить обучение?

Приор молчал.

Дольше, чем во все прошлые разы вместе взятые.

— Обучение — продолжай. Но теперь, если ты, frate Erwin, не возражаешь, я бы хотел, чтоб на тренировках также присутствовали и братья, с которыми ты только что познакомился.

— Почту за честь, Domine Prior.

На этом приор счёл наш разговор оконченным.

— А он мне ещё не верил, приор твой. — взъерошила Сильви мех у меня на голове.

— Некоторые не поверят в чудо, пока его не увидят. — отмахнулся я, и тут же прикусил язык.

Давно такого со мной не случалось.

Думал, уже никогда и не случится.

— Эт да... — тут же кивнула она, а потом добавила, — а я так смогу?

— Нет, вы так не сможете... вы сможете иначе... лучше...

— Врёшь ведь?

— Я всегда серьёзен и никогда не вру.

— Вот врёшь ведь...

Утром фра Тимотео принес мне не черствый хлеб, а две лепешки — теплые, из печи. И не миску дождевой воды, а овсяной каши с медом.

— Это ошибка, фра Тимотео. — тут же указал я.

— Приор велел. — буркнул он, не глядя на меня, а потом положил рядом кусок сыра и три вяленые груши. — Это — от братьев.

И вышел из кельи.

Дверь кельи оставил открытой.

В этот раз тренировка продлилась дольше обычного, потому как я не мог не указать братьям на ошибки, допущенные ими во время боя со мной.

Также пришлось подобрать несколько приёмов, которые могли бы быть им полезны при драке с противниками, подобными мне.

После тренировки Сильви с огромным удовольствием умяла лепёшки, и кашу, и сыр с грушами, к которым я так и не притронулся.

И была очень довольна.

— Сразу ж видно, что отношение к нам улучшилось, вон ты уже еду притащил.

Я кивнул.

Улучшилось.

Такими темпами, может и не придётся ждать, когда из моей обители придёт письмо.

Утром были лепешки, не простые, с сыром, и овсяной каша на молоке, с медом.

От братьев — сыр, несколько полосок вяленого мяса, груши, и маленький глиняный кувшин, из которого пахло красным вином.

Кувшинчик меня удивил: передавший его сильно рисковал, отправляя мне подобное. Впрочем, и брат Тимотео рисковал не меньше, отдавая мне всё это.

— Фра Тимотео, если вас не затруднит, то не могли бы вы угостить меня простой водой?

Брат-надзиратель молча кивнул и скоро принёс воду.

— Благодарю, фра Тимотео.

Тренировка прошла хорошо, но вот после... когда я стал делиться с Сильви тем, что утром мне принесли, и эльфийка начала пересчитывать груши, куски мяса и оглядывать кувшинчик, проверяя не распечатан ли он, я понял, что допустил ошибку.

— А говорил, что не врёшь... — закончив осмотр припасов, как-то то ли печально, то ли обижено произнесла Сильви.

— Я и правда не вру. Никогда. Таков один из моих обетов.

— Ты чё меня за дуру-то держишь?! А? Я ж вчера как узнала, что тебя кормить лучше стали — вино раздобыла, а тут это не просто, тут святоши какие-то пришибленные совсем... ну раздобыла и раздобыла... к братьям пришла твоим, побитым, мол, как передать... а они меня к Тимотео... а он мне и говорит, что я вообще всю твою вчерашнюю еду сама съела... и что ты не ел совсем вчера и вообще на хлебе и воде всё это время...

И смотрит, вроде как злая, а вроде и плачет.