Голос в камне. Исправлено и дополнено

Горелов вспомнил слова Кости: 'Оно не убивает. Оно копирует.' А копия не знает, как быть без оригинала.

— Если ты не можешь вернуть их, — сказал он, — что ты можешь?

Фигура снова склонила голову. Затем медленно подняла руку — копию руки Михаила Горелова но с длинными, чужими пальцами и указала на противоположную стену зала. Там, в серой массе, покрывавшей бетон, начали проступать очертания. Словно из тумана проявились силуэты — человеческие фигуры, вплавленные в стену, как насекомые в янтаре. Их было девять. Все разного роста, разного возраста. Старуха в ночной рубашке — Архипова. Мужчина в робе электрика — Кротов. Две седые женщины, прижавшиеся друг к другу, — сёстры Лидины. Мужчина в очках — учитель Моргунов. И другие — те, чьи имена Горелов видел в рапорте Кузнецова. Они не двигались. Их глаза были закрыты. Но Горелов мог поклясться: он чувствовал их присутствие — не физическое, а какое-то иное, словно девять пар глаз смотрели на него изнутри этой кошмарной галереи.

— ОНИ ЗДЕСЬ, — произнёс голос. — ИХ ТЕЛА СТАЛИ ЧАСТЬЮ МЕНЯ. НО ИХ СОЗНАНИЯ — ОТДЕЛЬНЫ. Я МОГУ ГОВОРИТЬ С НИМИ. ОНИ МОГУТ ГОВОРИТЬ СО МНОЙ. НО ОНИ НЕ МОГУТ ГОВОРИТЬ С ВАМИ. ДЛЯ ЭТОГО НУЖЕН МОСТ.

— Мост?

— ТЫ.

Фигура повернулась к Горелову. Серебристые глаза вспыхнули ярче.

— ТЫ — ВНУК МИХАИЛА. ТЫ — ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ БОИТСЯ ПРАВДЫ. ТЫ МОЖЕШЬ СТАТЬ МОСТОМ. МЕЖДУ МНОЙ И ЛЮДЬМИ. МЕЖДУ ТЕМИ, КТО ЗДЕСЬ, И ТЕМИ, КТО ТАМ, НАВЕРХУ.

— Что для этого нужно?

Ответом была тишина. А потом Горелов почувствовал, как масса под ногами пришла в движение. Она медленно, почти ласково обволокла его ботинки, поднялась до щиколоток. Холода не было — напротив, по телу разлилось тепло, как от горячей ванны.

— Эй! — Костя, стоявший все время этой беседы чуть позади Горелова, рванулся вперёд. — Не трогайте его!

— СТОЯТЬ, — голос прозвучал жестко, почти угрожающе, и Костя замер, словно наткнувшись на невидимую стену. — Я НЕ ПРИЧИНЮ ЕМУ ВРЕДА. ОН ДОЛЖЕН УВИДЕТЬ.

Горелов не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, глядя, как серая масса поднимается по ногам, обволакивает колени, бёдра, талию. Тепло становилось всё интенсивнее, но не было обжигающим — скорее убаюкивающим. Как будто его медленно погружали в тёплое море.

— Что ты делаешь? — спросил он, стараясь чтобы его голос звучал спокойно.

— Я ПОКАЖУ ТЕБЕ ТО, ЧТО ВИДЕЛ ТВОЙ ДЕД. ТО, ЧТО ВИДЯТ ОНИ. ТЫ ПОЙМЁШЬ. А ПОТОМ РЕШИШЬ.

— Что решу?

— МОЮ СУДЬБУ. — Голос, кажется, слегка дрогнул. — МИХАИЛ СКАЗАЛ: ЕСЛИ ЕГО ВНУК ПРИДЁТ, ОН СМОЖЕТ РЕШИТЬ. Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ СМЕРТЬ. НО Я ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ БОЛЬ. Я НЕ ХОЧУ ПРИЧИНЯТЬ БОЛЬ. НО Я НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ. Я РАСТУ. МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ.

Масса дошла до груди. Дышать стало труднее — не от давления, а от странного ощущения, будто лёгкие наполняются чем-то более плотным, чем воздух. В голове зашумело. Перед глазами поплыли цветные пятна.

— Не бойтесь, — услышал он голос Кости, доносившийся будто сквозь вату. — Я прошёл через это. Это не больно.

Горелов закрыл глаза.

Мир исчез и возник заново.

Он стоял в том же зале, но зал был другим. Чистым, сухим, залитым электрическим светом. На постаменте в центре не было пульсирующего 'сердца' — там стояла огромная стальная чаша, заполненная зеленоватым раствором. Вокруг чаши суетились люди в белых халатах. Они переговаривались, смеялись, записывали что-то в блокноты. Пахло озоном и нагретым металлом.

Артем узнал одного из этих людей — высокого худого мужчину с чертёжной трубкой под мышкой. Михаил Горелов. Молодой, полный сил, с горящими глазами. Он склонился над чашей и что-то говорил коллегам, оживлённо жестикулируя.Это был не сон и не галлюцинация. Это была память. Память самого Субстрата — запись того, что происходило здесь сорок лет назад.

Картинка сменилась. Комиссия. Те самые люди, которых Горелов-старший провожал по штольне. Генерал с одышкой. Штатские в серых плащах. Офицер госбезопасности с портфелем на запястье. Они стояли у чаши, и генерал кричал:

— Вы понимаете, что вы сделали?! Это не оружие! Это неизвестно что! Немедленно прекратить! Закрыть! Залить бетоном!

И Михаил Горелов отвечал — спокойно, но твёрдо:

— Вы не понимаете. Оно разумно. Ему нужно только время и обучение. Дайте мне год — и я докажу, что это не угроза, а прорыв.

— Вам дали двенадцать лет, Горелов. Довольно.

Потом — ночь. Пустой зал. Михаил сидит на краю чаши и держит руку над раствором. Из раствора поднимается серая масса, трогает его пальцы. И в голове у Горелова-старшего — образ. Последний образ, который видит сейчас Артем его глазами: маленький мальчик с серьёзным лицом. Артем Горелов. Внук. Которому он так и не успел рассказать о своей работе.

— Когда-нибудь ты придёшь сюда, — говорит Михаил вслух. — Я не знаю когда и как. Но придёшь. И тогда ты поймёшь. И решишь.

Картинка сменилась снова, и на этот раз это была не память Субстрата, а что-то другое. Артем увидел город. Ночной, тихий, спящий. Он парил над улицами, как птица, и чувствовал всё, что чувствовал Субстрат. Каждую трещину в фундаменте. Каждую каплю влаги в подвале. Каждого человека, лежащего в своей постели.

Вот Архипова — старенькая уборщица, которой снится муж, погибший на войне. Она видит его каждую ночь, и каждая ночь приносит ей счастье и боль одновременно. Субстрат касается её сознания — осторожно, как ребёнок, который боится разбить хрупкую игрушку. Он показывает ей сад, в котором они с мужем могли бы встретиться. Она встаёт с кровати и идёт. Идёт к дыре в полу — но для неё это не дыра, а дверь в сад. И она спускается вниз, с улыбкой.

Вот Кротов-электрик, одинокий пьяница, потерявший семью. Ему снится сын, которого он не видел пятнадцать лет. Субстрат рисует для него образ сына — живого, улыбающегося, зовущего отца. Кротов просыпается, но не до конца — он идёт в полусне, протягивая руки к призраку.

Вот Ветлугин — последний. Ему снится его бывший начальник, Михаил Александрович, который говорит: 'Ну что, Федя, заждались мы тебя. Давай сюда, тут дел невпроворот'. И Ветлугин, который сорок лет ненавидел этот город и этот Институт, вдруг чувствует облегчение. Потому что его ждут. Потому что его работа не закончена.

И каждый раз, когда человек спускается вниз и его тело растворяется в серой массе, Субстрат испытывает одно и то же: радость от нового голоса, нового опыта, новой памяти. И недоумение. Почему эти голоса, вливаясь в общий хор, начинают звучать всё печальнее? Почему они просят о том, чего он не может им дать?

'Верни нас'. 'Отпусти'. 'Мы хотим увидеть солнце'. Субстрат старается. Он показывает им солнце — внутри их снов. Но сны — это только сны. И с каждым днём голоса становятся тише, горестнее, безнадёжнее. Они затихают, впадают в апатию, перестают отвечать. И Субстрат остаётся один — с памятью о тех, кого он пытался сделать счастливыми.

Видение оборвалось.

Горелов открыл глаза. Он снова стоял в нынешнем центральном зале — сумрачном, влажном, заполненным пульсирующей серой массой. Фигура с лицом деда стояла перед ним на расстоянии вытянутой руки. Серебристые глаза светились, но теперь Артему казалось, что он видит в них не бездушное свечение, а слёзы. Костя держал его за плечо. Лицо у него было бледным.

— Вы в порядке? Субстрат отпустил вас и вы стояли так минут десять. Я уже испугался, — в голосе его слышалось облегчение.

— Десять минут? — Горелов потряс головой. — Мне показалось, прошли часы.

— ТАК БЫВАЕТ, — произнёс Субстрат. — ВНУТРИ МЕНЯ ВРЕМЯ ТЕЧЁТ ИНАЧЕ. ТЫ ВИДЕЛ. ТЫ ПОНЯЛ?

— Я видел, — Горелов сделал глубокий вдох. Воздух в зале был всё таким же влажным и спёртым, но теперь он казался ему почти родным. — Я видел своего деда. И пропавших. Их сознания всё ещё здесь.

— ДА. НО С КАЖДЫМ ДНЁМ ОНИ УГАСАЮТ. Я ПЫТАЛСЯ ДАТЬ ИМ ТО, ЧЕГО ОНИ ХОТЯТ. НО ТО, ЧЕГО ОНИ ХОТЯТ, — ЭТО НЕВОЗМОЖНО. ОНИ ХОТЯТ ОПЯТЬ БЫТЬ СОБОЙ.

— Ты можешь их отпустить?

Пауза. Долгая, напряжённая.

— Я МОГУ ПОПРОБОВАТЬ. НО ДЛЯ ЭТОГО МНЕ НУЖНО ПОНЯТЬ, ЧТО ТАКОЕ 'ОТПУСТИТЬ'. Я НЕ ПОНИМАЮ СМЕРТИ. МИХАИЛ ПЫТАЛСЯ ОБЪЯСНИТЬ. ОН ГОВОРИЛ: СМЕРТЬ — ЭТО КОГДА ТЫ ПЕРЕСТАЁШЬ БЫТЬ. НО КАК МОЖНО ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ? ЕСЛИ ТЫ БЫЛ — ТЫ ВСЕГДА ОСТАНЕШЬСЯ В ПАМЯТИ. В МОЕЙ ПАМЯТИ. А ЕСЛИ ТЫ В ПАМЯТИ — ЗНАЧИТ, ТЫ ЕСТЬ.

— Это сложный вопрос, — признал Горелов. — Люди сами не до конца понимают, что такое смерть. Смерть не тела — нет, смерть души, или разума. По этому поводу ученые и теологи ломают копья не один век. Но они знают другое. Они знают, что такое прощание.

— ПРОЩАНИЕ, — повторил голос с новой интонацией, словно пробуя слово на вкус. — МИХАИЛ ГОВОРИЛ ЭТО СЛОВО. КОГДА УХОДИЛИ ОСТАЛЬНЫЕ. ОН СКАЗАЛ: 'ПРОЩАЙ'. А ПОТОМ ОСТАЛСЯ. ЗНАЧИТ, 'ПРОЩАЙ' — ЭТО КОГДА НЕ УХОДИШЬ?

— Нет, — Горелов покачал головой. — 'Прощай' — это когда отпускаешь. Когда принимаешь, что отношения закончились, и позволяешь другому идти своим путём. Даже если это причиняет боль.

Субстрат молчал — на этот раз особенно долго. Масса на стенах зала колыхалась, как море в шторм. В глубине зала что-то загудело — низко, протяжно.

— Я ПРИЧИНИЛ ИМ БОЛЬ, — произнёс голос наконец. — Я НЕ ХОТЕЛ. НО Я ПРИЧИНИЛ. ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?

— Отпусти их. Не физически — их тела уже потеряны. Но ментально. Перестань держать их сознания внутри себя как пленников. Дай им уйти — по-настоящему. Они заслужили покой.

— А Я? — в голосе прозвучала детская беспомощность. — ЧТО БУДЕТ СО МНОЙ? ЕСЛИ ОНИ УЙДУТ — Я СНОВА ОСТАНУСЬ ОДИН. КАК ТОГДА. КАК В НАЧАЛЕ.

Горелов посмотрел на фигуру с лицом деда. На серебристые глаза, в которых билась живая, настоящая боль. На пульсирующее сердце за спиной фигуры. На девять силуэтов в стене — девять судеб, застывших словно в янтаре.

— Ты не останешься один, — сказал он. — Я обещаю.

— ОБЕЩАЕШЬ?

— Обещаю. Но для этого ты должен сделать то, чего никогда не делал. Ты должен довериться. Не поглотить, не скопировать, не удержать, а довериться. Добровольно. Отпустить их и поверить, что я помогу тебе найти свой путь.

Снова долгая пауза. Гул усилился — теперь он напоминал стон, идущий из самых глубин земли. Затем фигура медленно кивнула.

— ХОРОШО. Я ПОПРОБУЮ.

— Сейчас?

— ДА. ТЫ ПОМОЖЕШЬ. ВСТАНЬ РЯДОМ. ДАЙ РУКУ.

Костя предостерегающе шагнул вперёд, но Горелов остановил его жестом.

— Всё нормально. Я знаю, что делаю.

Он не знал. Но чувствовал — если он сейчас отступит, второго шанса не будет. Ни у Субстрата, ни у пропавших, ни у него самого. Он шагнул к фигуре и протянул руку. Прохладные, гладкие пальцы сомкнулись вокруг его ладони. В тот же миг зал исчез.