На заре русско-крымских отношений инициативной стороной в переезде на Русь выступали сами крымцы210.
Вскоре, весной 1480 г., московские официальные лица посадили Айдара в заточение, с местом дислокации в Вологде211[67]. О причинах опалы источники молчат. Скорее всего, это были политические контакты бывшего хана, неудовлетворенного своим положением, со своими татарскими (а возможно, и не только татарскими) соседями с вынашиванием планов каких-либо коалиций с целью своего политического «возрождения» в Степи. Мало что известно о последующей судьбе Айдара; возможно, он томился в московском плену до конца своих дней. Последнее прямое упоминание источников о нем относится к 1487 г., в связи с планом короля Казимира IѴ каким-либо образом вернуть Айдара в свои владения. До Менгли-Гирея дошли слухи об этом, и он был озабочен возможностью претензий Айдара на крымский трон при поддержке его врага — польского короля. Иван III поспешил заверить своего крымского союзника в том, что волноваться нечего: Айдар был заблокирован в московской крепости, и «твоего (Менгли-Гирея. — Б. Р.) для дела» Москва будет удерживать его там212.
Как видим, политика Москвы по отношению к выехавшим Чингисидам была все же весьма гибкой — она принимала и поддерживала высокий статус приезжих гостей только до тех пор, пока их собственные амбиции не выходили из фарватера московской политики. Как только это происходило, ее меры в отношении Джучидов были крайне жесткими. Далее статус уже не спасал потомков Саина.
Мотивация Ивана III, естественно, не ограничивалась только помощью крымскому союзнику. Когда Айдар покинул Крым в 1478 г., он оставил там свою жену и сына; Москва пыталась «достати» также и их. В 1483 г., после трех лет пребывания Айдара в заточении, московский посол в Крыму доставил туда письмо от хана жене. В нем он просил ее прибыть к нему в Московское княжество, прибавляя, что она должна взять с собой и сына:
Бог на роду на челе написал тобе мне женою быти, а яз тобе муж был. От тебя ссел, далеч зашел есми. А нынеча последнем веце. В пяти днех кто будет, кто не будет. «С своим ди мужем в одном месте хочю быти», так мола, и ты братье своей гораздо добив челом, сюда приеди навсяко, безпереводно, как ся грамота дойдет; еще меня похочешь, и ты приеди. Молвя, с коневою тамгою грамоту послал есми. А еще одно слово есть: сама приедешь, и ты и Данияла с собой ж взем привези213.
Тон письма позволяет предположить, что оно было написано самим Айдаром. Однако не стоит возлагать всю инициативу только на него. Письмо вряд ли могло бы появиться без одобрения и, возможно, санкции Москвы. Если бы жена Айдара последовала совету мужа (чего, судя по всему, она не сделала), это бы означало не только облегчение участи мужа, но и прибытие еще одного Джучида в Московию. Здесь мы, несомненно, можем наблюдать политическую руку Москвы. Необходимо прибавить, что юный Даниил мог рассматриваться как наилучший кандидат для претензий на крымский трон, который ранее занимал его отец214.
То, что Иван III имел намерение заполучить Даниила к себе в Москву, становится ясно из дипломатической инструкции послу, выданной несколько позже. В мае 1495 г. московский правитель выслал в Крым двух служилых татар со специальным заданием. Их маршрут пролегал через Киев. При достижении Киева им следовало, согласно наказу, выяснить следующее:
Им пытати вежливо, как бы незнакомисто: где ныне царев сын Ойдаров? И будет на Киеве, а нелзе будет им к нему ити, и им ити к нему тайно, чтобы того не ведал никто. Да молвити им Айдарову сыну: похочешь ехати ко государю к нашему к великому князю, и государь наш князь велики хочет тебя жаловати, да и твоего отца хочет жаловати; и ты бы к нему поехал215.
Это сообщение свидетельствует о том, что Айдар еще был жив в 1495 г. Что же касается того, что случилось с ним позже и чем окончились усилия Ивана по «рекрутированию» его сына, источники по этому поводу вновь хранят молчание.
Около 1490 г. Москва проявила инициативу в разыскании и приглашении к себе еще двух Джучидов-Гиреев, Уз-Тимура (Издемир) бин Хаджи-Гирея и Девлеша бин Даулет-Яра бин Хаджи-Гирея. Уз-Тимур был младшим братом Менгли-Гирея, в то время как султан Девлеш являлся племянником Менгли-Гирея по другому его брату, Даулет-Яру. Ранее эта пара находилась под опекой Порты. Позже они покинули османов в поисках альянса с Большой Ордой («Вышли они от Турков да на поле были и в Орде были»216), а именно с сыновьями Ахмеда217. При таком альянсе они представляли бы существенную угрозу как для Менгли-Гирея, так и для Ивана III. В первую очередь их судьбой был озабочен именно крымский хан — видимо, он опасался их. В дальнейшем он не исключал даже, по всей видимости, и их физического устранения как варианта решения их проблемы («ты брат мой одно дело добудешь, как бы сех наших недругов не было, мысль тому ты добудешь»218, писал он великому князю в 1491 г.). Интересно отметить, что, согласно посланиям Менгли-Гирея, он опасался Уз-Тимура намного больше Девлеша — он чаще фигурирует в дипломатической переписке как фигура потенциальной опасности219. Это неудивительно — он, так же как и сам Менгли-Гирей, являлся сыном Хаджи-Гирея. Это имело значение при претензиях на трон.
В октябре 1490 г. в Крым прибыл московский посол с секретным посланием хану, касающимся Уз-Тимура и Девлеша. Посланник должен был встретиться с ханом наедине и предложить следующее:
И будет тобе надобе, чтобы те царевичи у твоих недругов у Ахматовых детей не были, и яз твоего для дела пошлю их звати к собе, чтобы поехали ко мне220.
Ожидая одобрения своих планов ханом, Иван III послал два письма персонально Уз-Тимуру и Девлешу; письма должны были быть доставлены при содействии хана. Эти два письма содержали приглашение двум султанам прибыть в Московию. Исключая имена, письма идентичны; процитирую одно из них, к султану Девлешу:
Дед твой Ази-Гирей царь с нами был в дружбе, а дяди твои Нурдовлат царь и Менли-Гирей царь с нами в дружбе и в братстве. Нынеча слышели есмя, что в чюжом юрте стоишь, а конь твой потен; и мы, поминая к собе деда твоего дружбу и дядь твоих, Нурдовлатову цареву да Менли-Гирееву цареву дружбу и братство, тобе хотим свою дружбу чинити: похочешь у нас опочива, и ты к нам поеди, а мы тобе в своей земле опочив учиним и добро свое, как даст Бог, хотим тобе чинити. А которые твои люди с тобою приедут, и мы тобя деля тех твоих людей хотим жаловати221.
Письмо содержит языковые сходства с пассажами, процитированными выше. Из этого становится ясно, что, по всей видимости, в переписке между Джучидами Степи и московскими официальными лицами московская сторона пользовалась неким шаблоном, специально заготовленным для обсуждения нюансов переселения и размещения Джучидов в Московию. Этот формуляр был весьма важен, так как он сообщал потенциальным эмигрантам из степного мира, каких перспектив в отношениях с великим князем они могли бы ждать в случае, если решатся на переезд в Московию222. Также формуляр с определенной степенью допущения показывал союзникам великого князя намерения последнего касательно потенциальных иммигрантов из Степи, а также и отношения с уже пребывающими в Московском княжестве Джучидами. Хотя, конечно, не стоит всецело полагаться на официальный документ — он далеко не всегда показывает нам истинные мотивы действующих лиц.
Термины, обозначавшие природу пребывания Джучидов в вотчине[68] великого князя — а именно обозначавшие то, что они фактически делали в Московии, — были абсолютно нейтральными с политической точки зрения223. Джучидов «звали»224 или «брали» («взяти»)225 в Московское государство, Джучиды «ехали»226 к великому князю, приходили вне своего желания ради «опочива»227, или Джучид «содержался с» великим князем («к собе взял и держал есми его у собя», «к тобе послал»)228. В переводах с татарских грамот приезд царевичей изображается как добровольный акт независимых политических деятелей; характер их пребывания на Руси вообще не определяется229. Хану, а равно и другим представителям верхов крымского общества, обещали:
Доброволно приедешь, доброволно куды восхочешь поити — пойдешь, а нам тебе не держати.
Таким образом, можно сказать, что в последней трети XѴ в. великий князь предлагал пристанище. Он обещал не быть враждебным, но обеспечивать безопасность и материальную поддержку и, как в случае с Менгли-Гиреем, даровал хану право отъезда при желании. Мы нигде не находим какого-либо обсуждения того, для чего же Джучид прибывает в Московию: для службы великому князю? для управления своим улусом? или ни для того, ни для другого, а для «опочива»? В последней трети XѴ в. мы можем констатировать только заверения московской стороны в том, что Джучид получит в Московском великом княжестве прибежище и материальную поддержку230.
Первым, кто изъявил желание воспользоваться приглашением великого князя, был, по всей видимости, султан Девлеш. В течение 1491 г. было заявлено, что он отправился в Московию («Довлеш-царевич к тебе пошол»)231. Правда, более поздний документ сообщает, что альтернативное предложение от клана Ширин — главнейшего клана правящей элиты в Крыму — несколько притормозило его решение об отъезде232. Тем временем дядя Девлеша Уз-Тимур решил принять третье предложение — от польского короля Казимира IѴ, и прибыл в Киев («корм ему дают туто»)233.
Вскоре Менгли-Гирей установил контакт с Девлешем и, заверяя последнего в гарантиях московской стороны, склонял его к переезду (письмо от 1491 г.):
Ино мы Девлеша царевича гораздо уверив, брата своего Девлеша к тобе послал, гораздо юрт давши, да добром бы еси держал234.
Девлеш действительно покинул Степь, однако, вместо того чтобы прибыть в Московию, он отправился в Киев, где уже находился его дядя Уз-Тимур. В посольстве от хана Менгли-Гирея к Ивану III от ноября 1491 г. послы говорили от имени хана:
Да говорил Кутуш от царя же о Уздемире да о Девлеше о царевичех, что деи король царю недружбу учинил, его дву братов, Уздемиря да Девлеша, к собе взял да у собя установитил. И будет деи то мочно князю великому, брату моему, Уздемиря да Девлеша достати, и он бы их доставал; а будет деи не мочно, и он бы деи отказал на сей зиме с Кутушом, и царь их хочет сам доставати235.
Великий князь послал хану письмо, где заверял его, что сделает все, что в его силах, чтобы переманить их в Московию236. Весной 1492 г. Иван III вновь выслал каждому по письму, которые были практически идентичны тем, что он посылал им двумя годами ранее237. В грамотах султанам Иван III счел возможным опустить пункт о добровольности пребывания в Московском княжестве и свободе отъезда. Вероятно, этим отчасти и объясняется, почему царевичи предпочли остаться в Великом княжестве Литовском, нежели переехать в Москву238.
Усилия великого князя пропали даром. В конце 1492 г. московский посол, возвращавшийся из Крыма, принесет следующие вести об Уз-Тимуре и Девлеше:
И те, государь, царевичи, сказывают, поженилися в Литве, а отведены с украины далече вглубь239.
Это означало удаление с политического горизонта Степи. Судя по всему, царевичи давно и достаточно плотно оказались интегрированными в русскую культуру в Литве — в 1491 г. Менгли-Гирей констатировал (видимо, не без сожаления) великому князю, что они «и пьют и едят с русаки»240. Их браки — особенно, если они были женаты не на мусульманках, и брак предполагал обращение в другую веру, дистанцировали их от татарского мира еще больше. В таком случае, вероятно, именно подтверждением их удаления с политического небосклона Степи служит загадочная фраза Менгли-Гирея:
А те, государь, царевичи, как тебе, так царю не люди, — отвечал мне про них царь241.
В 1470-х — начале 1490-х гг. Москва начала сознательно завлекать к себе потомков Чингис-хана, переживавших не лучшие времена в Степи. В это время действия Москвы уже были вполне добровольными и осознанными в своей политике привлечения к себе тех персон Степи, положение которых можно описать как «истому» — состояние усталости, утомления, иначе говоря, как «неверемя» — временную неудачу, фиаско. На данном этапе Москва осознала, что из «истомы» своих недавних противников вполне можно извлечь политическую выгоду. По всей видимости, в это время курирующие татарские дела официальные лица уже пришли к мысли о возможности добровольного (со стороны Москвы) пожалования этих персон московскими городами, выдаваемыми как средство содержания Чингисидов. Однако в отношениях с представителями Большой Орды и Крымского ханства данная практика не получила широкого распространения.
Москва старалась заполучить к себе лиц, политический статус которых в Степи был очень высок. Это были Джучиды, которые либо реально правили в каком-либо позднезолотоордынском юрте (причем в важнейших — Большой Орде и Крымском ханстве), либо приходились ближайшими родственниками правителям ханств. Вероятно, высокий политический статус приводил к тому, что практически мало кто воспользовался приглашениями московского великого князя. Положение и амбиции высшей прослойки позднезолотоордынских государств, которые еще не забыли времен безусловного господства над «русским улусом», видимо, не позволяли им рассматривать предложения от своего бывшего данника всерьез, либо они рассматривали их только тогда, когда их «истома» была особенно сильна. Спокойное пребывание на «политической пенсии» в Московии, так же как и положение марионетки московского правителя, их явно не устраивало.
Единственным исключением из этой тенденции является старший брат Менгли-Гирея Нур-Даулет бин Хаджи-Гирей, бывший ханом в Крыму, затем потерявший этот престол и переехавший в Московское княжество, где он получил трон Касимовского ханства. Он единственный (если не считать его брата Айдара) в этот период принял приглашение великого князя и согласился на постоянное пребывание под его опекой. Однако, во-первых, он все же получил наиболее престижный татарский юрт Москвы — Касимовское ханство, имевшее особое положение среди других «мест», выделявшихся татарской элите в Московском княжестве (остальные московские юрты выдавались ему, видимо, как своеобразный «довесок» к статусному владению, по выражению А. В. Белякова). Во-вторых, выбор у него был крайне невелик — оставаться в Крыму он не мог по причине опасения за свою жизнь; он мог выбирать между Великим княжеством Литовским, Стамбулом и Москвой. Стамбул отпадал по причине тесной связи между османами и Менгли-Гиреем: Нур-Даулет опасался своей выдачи в Крым. Почему он выбрал не Великое княжество Литовское, а Москву, сказать трудно; возможно, он каким-то образом просчитал, что причин выдавать его Менгли-Гирею у Ивана III меньше, чем у короля Казимира IѴ. Не исключено, что сыграло свою роль и то, что его «испомещали» именно в Касимове — месте, имевшем давние татарские традиции, в том числе и династические.
