Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

Как это так вышло опять-то?

— Тогда как мне к вам обращаться?

— Как вам будет угодно. Кто я такая, чтобы указывать вам, дон Раймундо? Вы — идальго, которому предначертано спасти страну, а я — простая полукровка.

Loquita!

Какой удар.

После такого не поднимаются, и победу отдают тому, кто его нанёс.

Но я всё же решил продолжить бой.

— Клара, без "сеньориты"" — устроит?

— Меня устраивала и полукровка. И с каких это пор вас, дон Раймундо, стало интересовать чужое мнение? Честно говоря, из-за подобного вы теряете часть своего шарма.

— А как же ваши слова о том, что вам не нравятся мужчины, которые всё решают сами? — увидел я возможность и контратаковал.

— Это совершенно разные вещи. Если вы, дон Раймундо, этого не понимаете, то мне жаль.

Крах фыркнул.

Конь тоже ничего не понял.

Разве что, как и я, заподозрил, что эта зелёная над нами потешается.

"Она так и не ответила на вопрос, что же ей говорил тот стрикс". — с опозданием сообразил я, но возвращаться к этому вопросу после столь сокрушительного поражения было глупо.

 

Дневную остановку решили сделать в полузаброшенном монастыре.

Флин спросил: не возникнет ли с у меня этим проблем.

А потом ещё дважды спросила Клара.

Подобные вопросы наводили меня на мысль о том, что, возможно, мои спутники считают меня кем-то, кем я не могу являться.

Вампиром, например.

"Идальго-вампир". — Крах с презрением фыркнул огнём на эту мысль.

Конь может быть ещё по какому-нибудь поводу высказал своё мнение, но вскоре взошло солнце и дальше мне пришлось идти пешком.

Стена, большей частью обвалившаяся, заросшая, чем сохранившаяся, должно быть помнила моего почтенного предка Кастильо де Альба-Викто, но забывшая касание руки каменщика ещё в те времена, когда я ещё бы жив.

Створки валяются на дороге. Их не выбили — скорее петли сгнили, и те сами рухнули.

Внутри — постройки из грубого известняка и травертина.

Трава пробивается между плитами.

Колодец посередине — зарос папоротником.

Галереи с колоннами, сейчас завалены: битые кувшины, бутылки, ящики, остатки телег.

Обвалившаяся колокольня.

Церковь с провалившейся крышей.

Кельи и трапезная. Люди, которые оттуда вышли нам на встречу мало походили на монахов.

На бандитов они походили: одеты кто во что. У одно два пистоля, один за пояс заткнут и шпага на боку, ножны по траве волочатся. У второго — мушкет и что-то вроде формы. Третий по пояс голый с щербатым тесаком.

— Дон, похоже я завёл нас в неприятности. — послушалось после того, как до моих ушёл донёсся звук взводимых курков. — Сеньорита Клара, пожалуйста, держитесь за мной.

— Не стоит беспокоиться, Флин. — успокоил я старика.

Самочувствие моё было на редкость прекрасным: солнце против вчерашнего не пыталось найти способ причинить побольше боли.

— Кто такие? — спросил я людей.

И не в силах противостоять моей воле, они ответили.

Из ответа стало понятно — это действительно бандиты.

Из тех, за чьи головы была назначена награда.

Я приказал кликнуть остальных.

Бандитов набралась дюжина без одного.

Поразмыслив некоторое время, я решил их не убивать.

И хотя, в общем-то в этом не было никакого смысла, приказал сдать оружие и позволил Флину их связать.

Пока старик возился с бандитами, вслух размышляя, куда он потратит часть награды, ему причитающуюся (вариант, что он закроет долг перед Кларой в его размышлениях отсутствовал, зато там было вино и там же были девушки), я направился к настоятелю, который стоял в дверях трапезной.

Он всё видел и сейчас читал "К тебе Истинный".

Для него это было чудо, сотворённое Истинным.

Для меня, возможно, тоже, ведь я нашёл для себя объяснение тому, что иногда солнце становилось ко мне не столь жестоко, а также тому, что я мог отдать приказ не только животным, но и людям.

И это объяснение мне нравилось.

Земля церквей, монастырей, освящённая земля, — она давала мне силы.

— Бред какой-то так не должно быть. Всё должно быть наоборот. — слышу я слова Клары.

Вечно она чем-то недовольна.

 

Настоятель оказался не единственным из тех, кому положено было быть в монастырских стенах.

Немолод конверс вызвался показать Флину короткую дорогу в город, чтобы в монастырь пришли представители властей да забрали бандитов.

Причина того, что, не смотря на разруху, не смотря на бандитов здесь остался настоятель обнаружилась в трапезной.

Ветераны.

Многие без рук, без глаз, иные без разума в глазах.

Ненужные никому, неспособные сами добыть кусок хлеба на пропитание, ставшие подопечные церкви.

Настоятель получает за них какие-то гроши от местного герцога (или не получает, но молится, что получит когда-нибудь, — я это уточнять не стал, вряд ли мир за время моего сна стал добрее).

Ветераны сидели в углу трапезной. Один дергается. Другой начал плакать. Третий что-то прокричал на незнакомом языке и умолк.

Грязный, с волосами, не знавшими ни воды не гребня, отшельник, понявший, что произошло берёт две миски с едой и тащит ветеранам. Бандитам они уже без надобности.

Настоятель для сна хотел мне выделить свою келью.

Отказался.

Мне достаточно и голых досок. Главное, чтобы чисто было: нечего одежду без нужды пачкать, у меня запасной нет.

 

Проснулся я задолго до заката.

Разбудила меня песня.

Слова мне были незнакомы.

Мы — терции люди. Боль и приказ.

Мушкеты к плечу. Пики вперёд.

Мы — терции люди. Ни шагу назад.

Мы падали в грязь, мы гнили живьём.

Забытыми сгинем, не вспомнит никто.

Мы — терции люди. Кости и кровь.

Тридцать упали — не дрогнул наш строй.

Мы — терции люди. Порох и кровь.

Поправил костюм.

Пошёл в трапезную, откуда и доносилась песня.

— Soy suyo!

— Señor de la Única Torre!

— Soy suyo, mi Señor!

Высокое наречие, которое не смогли понять дворяне, звучит под просевшей крышей заброшенного монастыря.

Эти ветераны говорят на моём языке.

— Bien está, soldado! — отвечаю я им.

Если они и пьяны, то совсем немного от вина, а больше от свободы и того, что наконец смогли поесть досыта.

Настоятеля не видно.

— Флин, настоятель где? — спрашиваю я.

Об остальном спрашивать смысла нет: видно, что награду за бандитов удалось получить и часть её уже превратилось в то, что теперь на столе.

— В церкви, дон.

Киваю.

Столб солнечного света, что падал через провал в крыше, выглядел необычайно торжественно и будто бы говорил: не важно, что кругом разруха, свет останется светом.

Всегда.

— Я вам, дон Раймундо, благодарен, но вынужден просить покинуть эту обитель. Люди Чекко Серрато были бандитами, вы же, дон... — негромко сказал настоятель.

— Excommunicatus. Отлучённый. Знаю, святой отец. Я принял это. Я живу с этим.

— Но я готов вас, дон Раймундо, выслушать. Это не будет исповедью, но Истинный, я уверен, услышит ваши слова.

— Не нужно, святой отец. Не нужно. Я пришёл к вам не с просьбой, а с предложением. Я намерен основать в Саламанке майорат. Его возглавит моя спутница — сеньорита Клариса Моретти — я не могу обещать вам славу богатых монастырей, но я могу обещать, что ни вам, ни вашим подопечным не придётся разделять стол с бандитами.

Настоятель молчит.

Он смотрит в пол.

— Я обдумаю ваше предложение, дон Раймундо. — почти неслышно говорит настоятель.

— Можете не спешить, святой отец, не думаю, что задуманное мной будет так легко осуществить.

На лице настоятеля мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Мелькнуло и тут же угасло.

 

Крах, пришедший с закатом, понимая, что и сегодня поесть не удалось, клацал зубами и всем своим видом показывал: подобное отношение его крайне злит.

— Найду я тебе бандитов. Найду.

Конь замотал головой. Не верил. Возможно, не зря, ведь глупый конь отказывался понимать: нельзя жрать людей просто потому, что тебе так хочется или потому, что ты можешь это сделать.

Флин оказался на столько пьян, что с трудом забрался в седло.

Увидев это, я высказал свои сомнения на тему его способности отыскать дорогу хоть куда-то, кроме как к тёмным.

— Туда и... инада, дон... к тёхмным... в Сала... Са-ла-маа-нку...

В общем-то, если отбросить то, что я говорил не совсем о том, возразить мне было нечего, поэтому я махнул рукой, давай команду отправлять в путь.

— Наш Флин свою часть награды за бандитов настоятелю оставил. — негромко сообщила мне Клара.

В шёпоте особо смысла не было: старик ехал впереди и то начинал петь песенки разной степени похабности, то начинал храпеть, и тогда я серьёзно опасался, что он упадёт с коня на дорогу.

— А как вы, Клара, со своей частью поступили?

— Конечно, при себе оставила. — прозвучало это из её уст как претензия. — Мне, дон Раймундо, вашими стараниями теперь майорат поднимать придётся, а деньги в это деле первейшие помощники.

— Майорат это прежде всего люди. — не согласился я.

— Ну людьми, как я вижу, вы уже сами занялись. И, если нам повезёт, то у нас из людей будут дорожные грабители, за головы которых, кстати тоже могла быть назначена награда, и кучка никому не нужных ветеранов.

— В ваших устах это звучит как будто бы я сделал какую-то глупость.

— Что вы, дон Раймундо... вы поступили именно так, как и должен был поступить идальго: предложить слабому защиту, обиженному утешение, даже врага, который грозился прийти с подкреплением, и того отпустили, отдав ему четырёх лошадей. Это на столько смешно, что я даже немного злюсь.

Я смешон?

Хм... эта безумная ничего не понимает в чести и в том, как должен поступать настоящий мужчина.

 

Флин протрезвел бы к рассвету, если бы не бурдюк с вином, поэтому спать я укладывался под всё те же его невнятные песни, в которых слишком уж часто разные части женского тела и разного рода ругательства. Но Кларе подобное творчество похоже, почему-то нравилось. Мои поступки, значит, этой девушке казались смешными и даже злили, а песни, ни одной строчке из которых нет места в приличной компании, — нравились.

Хотя сбрасывать со счётов, то, что эта зелёная так искренне подпевала Флину именно из-за того, что мне его песни не нравились, тоже не стоит.

Клара могла и просто издеваться надо мной.

С этой loquita никогда не угадаешь.

Флин запел про "девку, что умеет всё".

Клара подхватывала припев — точно, звонко, без тени смущения.

Поскорей бы уснуть.

 

Тьма. Вязкая. Неприятная.

Она вновь пришла в мой сон.

Она вновь заговорила со мной.

— Твоя честь — это то, что ты сам себе придумал. Ты носишься с ней, тычешь ею всем в лица, а за ней ничего нет. И все это видят. Ты смешон. Смешон и жалок.

— Покажись!

— Ты — монстр. Ты убил уже стольких, и ни одной мысли раскаяния, сожаления. Признайся, ты ведь убьёшь и этого бесполезного солдата, и эту отвратительную полукровку, если их поступки разойдутся с твоей выдуманной честью?

— У них есть имена. Они находятся под моей защитой. Я не позволю тебе их оскорблять.

— Ты жалок. Жалок и смешон. Я оскорбляю не их, а тебя. В ответ ты хватаешься за свою честь, как ребёнок за юбку матери. Ничтожество!

Я выхватываю шпагу.

Выхватываю и гентарку, что заменила мне дагу.

Она упирается в тело.

— Дон, это просто сон...

Открываю глаза.

Надо мной склонился Флин.

Клинок пропорол старику бок, но солдат всё также держит меня за плечи.

— Дон, это просто сон...

Тёплая кровь стекает по лезвию на гарду, эфес, чтобы впитаться в мою кожу.

Закрываю глаза.

Открываю их вновь.

Старое, морщинистое лицо Флина всё также надо мной.

Клинок всё также у него в боку.

 

Отвожу клинок в сторону.

— Если не хотели платить жалованье, дон, то можно было так и сказать. Резать-то зачем? — скривилось в ухмылке лицо Флина.

Старик отклонился назад и зажал рукой кровоточащий бок.

Помог Флину добраться к костру.

Осмотрел рану.

Глубокая, но внутренние органы не задеты.

В сумках старика нашёл нитку, иголку и бинты.

Подержал иглу над огнём, пока она не почернела. Нитку — просто обрезал, сухую. Залатал бок, наложил повязку.

— Ты же не собираешься от такой царапины умирать? А то я сильно в тебе разочаруюсь.

— Что вы, дон?.. я с вас ещё стребую доплату за ранение при исполнении служебного долга...

— С золотом туго — сам знаешь. Может быть должность? Capitán de la guardia, например?

— Капитан стражи? Я? Дон, я из сержантов вышел и в капитаны не рвался.

— Ты ещё раз подумай, Флин. Не каждый день ведь предлагают стать капитаном стражи целого майората.

— Какое жалование положите?

— Если для начала просто удвою текущее?

— Сто шестьдесят золотых... я подумаю...

— Только не затягивай с ответом, а то достанется должность тому, кто дворянство получил через объёмный кошель отца или куда более объемный бюст матери... хотя второе, пожалуй, для меня, не так плохо, ведь у него может быть сестра, перенявшая достоинства матери...

— Если второе, то даже я согласен, ведь та мать может быть вдовой, а если нет... это меня никогда не останавливало...

Повязка, которую я наложил, покраснела за те минуты, что мы говорили — пришлось перевязать туже, подтянуть.

 

Когда стало понятно, что прямо сейчас Флин умирать не собирается, а собирается влить в себя остатки вина из бурдюка, я заподозрил, что слишком долго не видно Клары. Для псов пока ещё было слишком светло, поэтому пришлось вновь потревожить старика.

— Клара? О ком вы, дон? — переспросил Флин, и в голосе его было столько недоумения, что я обернулся.

— Сеньорита Клариса Моретти, наша спутница.

— Простите, дон, видимо, я куда пьянее, чем думал... я не могу вспомнить той, о ком вы говорите...

Я посмотрел в глаза старика.

Нет, он не врал, не шутил и не был настолько пьян, чтобы забыть о Кларе.

Он действительно не помнил о ней.

Руфо на месте — живое подтверждение моей правоты.

— Кр-р-р-рах! — призываю я.

Последние, косые лучи солнца жгут кожу коня. Ему невыносимо больно. Я чувствую это.

Дым и пламя вырываются из его хищной пасти.

— Отвечаешь за Флина. Не вернусь до полуночи — доставишь его в монастырь.

Крах пытается ухватить меня за руку.

Я кладу ладонь ему на морду.

— Любого, кто попробует ему навредить, — разрешаю сожрать. Любого.

Пасть коня коверкает ухмылка.

 

Примятая трава.

След. Он ведёт в куда-то в сторону от дороги.

Я никогда не был хорошим охотником или следопытом — это знание псов, которых солнце всё ещё держит в тенях.

Иду.

Уже не один.

Вой рядом. Они вцепились своими клыками в след, не позволяют ему ускользнуть, скрыться.

Первым появился туман.

Не белый и не серый.

Серебристо-голубой, светящийся изнутри.

Туман не рассеивается, он дышит, колышется в такт музыке, которой ещё нет, но которая вот-вот родится.