Маме тоже показалось странным решение сына пойти на мехмат. "Математика, это же сплошные цифры. Они мозги сушат". О цифрах мама, в силу своей профессии, знала все. Впрочем, и она не стала отговаривать Максима: выбрал, так выбрал, ему с этим жить.

Родители вообще старались не вмешиваться в дела сына. И лишний раз с расспросами не лезли.

Когда Макс разбудил маму неожиданным появлением, прибыв со стройки в неурочный час, она лишь поинтересовалась:

— Совсем приехал?

— Как получиться, — не стал уточнять Макс.

— А грязи-то притащил... Вы что, там не мылись совсем? Включи водогрейку, и залазь в ванну. Я пока поесть тебе подогрею... Или лучше окрошки?

— Окрошки, конечно. Холодненькой.

С огромным удовольствием лег Макс в теплую воду. Отмокал.

Хорошо дома, все-таки, после вонючего барака. Принять ванну, окрошки холодной похлебать, и — в чистую постель. Саше бы еще позвонить... Нет, поздно уже, все спят давно. Завтра, с утра...

И, как двумя неделями раньше Сашу, Макса ждало разочарование: дома ее не оказалось, уехала на дачу к подруге. Словно нарочно! Непруха, вечная непруха. Зря только со стройки смотался. Чем теперь заняться?

Макс позвонил Лехе. Может, у того какие-нибудь идеи есть, насчет того, чем заполнить внезапно образовавшийся досуг. Но Лехе было явно не до него. Оно и понятно: жена молодая заждалась. Да и сам Трофимов соскучился, поди...

Макс достал из ящика письменного стола записную книжку. Полистал. Ага, вот.

— Привет, Тань. Узнала?

— А то! Привет, Макс.

"Боткинская" знакомая отвечала в обычной своей иронично-задиристой манере.

— Как отдыхается на каникулах?

— Классно! Ездила на Кавказ к дяде. Как Нина из "Кавказкой пленницы". Помнишь такую? Студентка, комсомолка...

— ... красавица. Помню, конечно. Тебя там тоже украли?

— А то! Сунули в мешок и увезли. Но прискакал красавец-блондин на белом коне и вырвал меня из лап злодеев.

— Принц? — Макс охотно подыграл собеседнице.

— Что вы, сударь! Берите выше: директор валютной "Березки".

— Да, ну! Где же он сейчас, этот "березовый" блондин?

— Умер. Почил в бозе. Правда, успел завещать мне все свое состояние.

Некоторое время разговор продолжался в тот же "кавеэновском" ключе.

— А вы где изволили отдыхать, сударь? На Багамах?

— Чуть-чуть не доезжая... Есть такое чудное место — Рагун. Очень много солнца и масса ярких впечатлений.

— Ой, как интересно! Чем же вы там занимались?

— Загорал-с. Принимал солнечные ванны, плюс физические упражнения на свежем воздухе.

— А нельзя ли поподробнее?

— Извольте. Брал совковую лопату и раскидывал асфальт. Он такой черный-черный и горя-а-чий!

Посмеялись.

Татьяне первой надоело ерничанье, и она перешла на нормальный язык.

— А с Александрой ты что, так и не виделся?

— Нет, — честно ответил Макс.

— Понимаю. У нее свой принц.

— В смысле? — не понял Макс.

— А то ты не в курсе. Высокий такой блондин. Не на коне, правда, ездит, а на машине, но тоже ничего. Классная тачка. Дорогущая, наверное. Видать, богатенький Буратино.

— А-а, ну да,— выдавил Макс, стараясь казаться невозмутимым.

Деланное безразличие не обмануло Татьяну.

— Извини, Макс. Огорчила тебя, да? Я не хотела... Ладно, не забывай, звони. Пока.

После этого разговора Макс ощущал себя, как если бы шел он по улице, замечтался, или загляделся на что-то, и тут бац — башкой об фонарный столб. Как же так! Ведь она сама позвонила ему тогда, перед отъездом, говорила: скучает... Непохоже, что Татьяна все выдумала. Нет, видно, это очередной облом. Вечная непруха...

Те, кто накалывает на груди "Нет в жизни счастья", делают это, должно быть, большей частью, надеясь перехитрить судьбу. Вот и Макс, мысленно изображая покорность, подсознательно стремился обмануть злой рок.

Макс решил: ему необходимо объясниться с Сашей. Хотя бы для того, чтобы поставить крест на их несостоявшемся романе. Или наоборот. В общем, или-или.

Больше звонить он не стал. Ждал: может Саша сама объявиться.

Ему позвонили, но совсем из другого места.

— Максим? ... Здравствуй, это Алла с киностудии. Ты можешь придти к нам завтра? Понимаешь, наш звукорежиссер, он сразу в двух картинах занят. Сейчас у него "окно". Решили дописать интервью и песню Трофимова вашего. Лады? ... Что? ... Да, его я уже предупредила. Подходи утром на киностудию. Пропуска я вам заказала...

Фронтон здания киностудии был увенчан обязательной для любого советского учреждения надписью — цитатой из классика. Но не банальный фразой о "важнейшем из искусств", как можно было ожидать, а почему-то горьковским "Человек — это звучит гордо". Директор "Таджикфильма" был большим оригиналом*. — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -*) Прим. Кстати, именно этот начальник придумал начинающему актеру С.Фердману псевдоним, заявив: "Ваша фамилия не таджикская, мы не можем поставить ее в титры... Как-нибудь решите эту шараду-фараду". Так с легкой руки директора появился актер Семён Фарада (авт.)

О вкусах и предпочтениях киношного начальства можно было судить по подборке цитат, вынесенных на агитационные щиты, что украшали двор киностудии. По такому, скажем, изречению:

"И веет ветра вешнего дыханье,

Мудрец — кто пьет с возлюбленной вино, Разбив о камень чашу покаянья. ...

Омар Хайям"

Сам двор представлял собой мини-парк, с газонами, клумбами, фонтанчиками и массой декоративной растительности. Как видно, начальство не жалело средств, стремясь создать здесь атмосферу этакого райского уголка в восточном вкусе.

И еще тут было на удивление тихо и малолюдно. Ни какой тебе суеты и беготни, ни малейшего намека на бедлам, что царил на описанной Ильфом-Петровым киностудии города Черноморска. Таджикская "фабрика грез" была полной противоположностью "ильфо-петровской".

На проходной вахтер объяснил Максу с Лехой, как найти помрежа Кудимову..

Алла встретила их в наряде не менее ярком и экстравагантном, чем ее давешнее "выездное" одеяние — желтом с красно-черными вставками платье. (Желтый, очевидно, был любимым цветом помрежа).

— Мальчики, привет, — поздоровалась Алла, и, обращаясь к Трофимову. — Как молодая жена? Все в порядке? ... Ну и чудненько. Будем работать.

Она провела приятелей в аппаратную, к звукорежиссеру Игорю Моисеевичу, оказавшемуся завзятым ворчуном и насмешником. Сразу же стал язвить:

— А-а, юные таланты. Милости просим. — Ткнул пальцем в Лехину гитару. — Умеешь? А чего умеешь? "Интернационал" можешь?.. Нет? "Марсельезу"?.. Тоже нет. Ну, "Катюшу", хотя бы... Слабо?

Говорок его сильно отдавал "местечковым" акцентом. К тому же, "эр" звукорежиссер не выговаривал совершенно. Трофимова так и подмывало сказать: "Могу "Семь сорок" сыграть. Специально для вас". Сдержался. Лишь улыбался виновато.

За Леху вступилась Алла:

— Игорь Моисеевич, что вы пристаете к парню. Он играет, как умеет. И что умеет.

— Ладно, поглядим. — проворчал звукорежиссер. — Я оставлю вас на час. Пока интервью делайте...

Он поручил помрежа с Максом своему ассистенту, и удалился.

Алла не долго мучила студента. Прослушали вместе старую запись, кое-что поправили. Алла добавила пару вопросов об "альма-матер" Макса. Закончили как раз к возвращению Игоря Моисеевича.

Звукорежиссер предложил Трофимову спеть любой куплет.

Выслушал, поморщился.

— Да, не Бернес. И даже не Кобзон... Ладно, попробуем слепить из того, что имеем.

Леху усадили перед микрофоном, надели наушники.

-Начали, — отдал команду Моисеевич.

Леха запел.

— Стоп!— Оборвал его "звукореж".— Чего ты бубнишь себе под нос. Пой нормально.

Леха, с перепуга, стал орать так, что звякнули стекла.

— Стоп! Ты чего? Зачем вопишь, как зарезанный!? Давай снова...

Леха начал с начала. Моисеевичу опять не понравилось. Повторили. Потом еще...

Леха рассвирепел, и выдал так, что привереда "звукореж" остался доволен.

— Другое дело... Только вот последний куплет...

Моисеевич повернулся к Алле.

— Думаешь, они, — указал глазами на потолок, — это пропустят?

— Кто знает... Георгич сказал: пусть остается, как есть.

— Ну, начальству виднее.

Моисеевич вышел из своей кабинки, откуда отдавал в микрофон приказы, подошел к Трофимову, стал чего-то объяснять, смешно жестикулируя.

Макс воспользовался паузой, спросил Аллу:

— А когда фильм выйдет?

— Боюсь, никогда...

— Как так?— опешил Макс.

— Цензура, друг мой. Могут завернуть, положить на полку.... Ну, это наши проблемы. У тебя как? Девушка твоя рада, что приехал?

Алла, сама того не ведая, тронула больное место в душе Максима. Он поморщился, буркнул:

— Нет. Теперь она в отъезде.

— Оба на! Не дождалась? Женщины, они такие...

Макс сделался мрачнее тучи. Алла сразу же прониклась к нему сочувствием.

— Что, все так плохо?

Макс кивнул.

— Не переживай, может еще образуется. Скоропалительных решений не принимай. Тут легко дров наломать, а потом рад бы исправить, да поздно — поезд ушел. По собственному опыту знаю.

Макс понимал, что "не он первый, не он последний". Почти с каждым, хоть раз в жизни случается подобная история. Вот и у Аллы, оказывается, была... Только ему от этого не легче. А насчет "наломать дров", верно — не стоит рубить сгоряча...

Благими намерениями дорога в ад вымощена. Макс хотел лишь добиться ясности в отношениях с Александрой. Вечером того же дня он опять позвонил ей. В этот раз ответила Саша. Но сердечного разговора у них не получилось.

Саша вроде и не ждала его звонка, и, похоже, не очень-то обрадовалась. Не до него ей было, судя по всему.

Макс действительно выбрал крайне неудачный момент для разговора, когда Саша была вся на нервах. Она и трубку-то взяла лишь потому, что решила: опять Куракина названивает.

Наутро после той ночи Саша сбежала с Куракинской дачи. Уехала, никому ничего не сказав. Днем заявился Борис, обеспокоенный ее исчезновением. Был тяжелый разговор. Расстались холодно, чтобы дальше идти, каждый своей дорогой. А нынче Ленка позвонила, и они вдрызг разругались. Саша назвала подругу "предательницей", а та ее "психопаткой"...

— Я, наверное, не вовремя, — предположил Макс.

— Да, ты извини, Максим, у меня...

Саша хотела сказать, что сейчас у нее настроение паршивое, и что он вовсе не причем. Но Макс уже не слушал.

— Понимаю, ты другого звонка ждала.

— О чем ты?

— О твоем богатеньком красавце, который на шикарной тачке разъезжает.

— Откуда ты...

— Сорока принесла на хвосте,— повторил Макс Сашину шутку из прошлого их разговора.

— Сорока? Знаю я эту сороку... Татьяна натрепалась?

— Значит, всё правда?

Повисла тягостная пауза.

— Почему ты молчишь?

— Да. Правда! Это ты хотел услышать?

Ну вот, все точки и расставлены. Макс решил: больше им говорить не о чем.

— Спасибо за откровенность. Будь счастлива.

Сказал, как отрубил. И положил трубку.

На другом конце провода Саша слушала тоскливые короткие гудки, давилась слезами.

* * *

Фильм о "пифагорейцах" и в самом деле "положили на полку" до лучших времен. Как в воду Алла глядела.

Объявленные новым генсеком Перестройка и Гласность до кинематографа еще не добрались.

Впрочем, новые времена были уже не за горами.

Часть II

В ПЕРЕУЛКАХ ОШИБОК

Глава 6. Горы и люди

Математический бум прокатился по планете. Докатился и сюда. От Москвы до самых до окраин математика сделалась вдруг модным занятием. Всегда почитавшаяся в народе дисциплиной скучнейшей, "сушащей мозги", и к тому же абстрактной, далекой от повседневных нужд, наука эта начала завоевывать все новые и новые

территории, вторгаясь в такие области человеческой деятельности, куда прежде "не ступала нога"выпускника мехмата.

Может ли быть что-то общее у математики с юриспруденцией? Может, доказал однажды Макс на собственном примере, утверждая, правда, что соединение этих дисциплин равносильно скрещиванию ужа с ежом. А с геологией? Тоже, оказывается, может. Более того, симбиоз точной и естественной наук породил не какой-то нежизнеспособный гибрид (как при попытке скрестить пресмыкающееся с млекопитающим), а воплотился во вполне конкретные производственные структуры, решающие практические (или считающиеся таковыми) задачи.

В математико-геологическую партию Макс попал благодаря Трофимову.

К окончанию учебы перед Максимом Шведовым остро встал вопрос о подыскании места. Даже банальное "учитель математики", оказалось доступным далеко не всем выпускникам. Всюду требовалась протекция. Если, конечно, выпускник желал работать в городе. На селе — пожалуйста, без проблем. Только, кому это надо?

— Швед, есть вариант, — заявил Леха.

Макс (он же Швед) к тому времени совсем отчаялся найти что-либо приемлемое, и уже собрался идти в военкомат, проситься в армию офицером-двухгодичником. Однако, Макс не спешил радоваться: Лехин "вариант" вполне мог оказаться какой-нибудь химерой, что было бы в духе поэта и мечтателя Трофимова.

— У меня знакомый один, геолог — продолжил Леха, — мы с ним вместе в альплагере были. Сейчас он в геологоуправлении вкалывает. Вроде бы, шишка. Им, говорит, математики нужны.

— Зачем?— поразился Макс.

— Там есть партия, занимается матметодами. В общем, они открывают новую тему. Как раз две вакансии имеются.

— А что там надо делать?

— Статобработка данных, прогнозные оценки, ну и все такое... Да, главное: они летом в горы выезжают. Ты как на это смотришь?

— Попробовать можно,— осторожно ответил Макс.

Лехино предложение оказалось как нельзя более кстати. Но возникла трудность: потребовался свободный диплом. Трофимову проще было. Его, как отца семейства, имеющего на руках жену и годовалую дочку, загнать в Тмутаракань какую-нибудь не могли. Отпустили на вольные хлеба. У Макса видимых причин отказываться от почетного звания "сельский учитель" не было. Пришлось искать обходные пути.

Выручила, по старой дружбе, помреж Алла. У нее всюду "завязки" имелись, даже среди университетского начальства. Один телефонный звонок, и проблема успешно разрешилась.

Воистину, не имей сто рублей, а имей сто друзей.

А лучше — сто тысяч рублей и одного влиятельного друга.

Леха Трофимов разрывался между семьей и горами. С одной стороны — Валюша, которую он любил, и маленькая Олюшка, в которой души не чаял, с другой — нечто такое... Это прочувствовать надо, так просто словами не опишешь. И малость сумасшедшим нужно быть, таким как Леха, чтобы, вслед за Высоцким, утверждать: "Лучше гор могут быть только горы".

Пять дней в неделю Леха — примерный семьянин, муж и отец. Но, наступала суббота, и сидящий внутри бес одерживал верх, срывал его с места, тащил в Такоб, на горнолыжную базу. А там: ультрафиолетовое солнце и ослепительный снег, люди с загорелыми до черноты лицами, яркая — глазам больно смотреть — экипировка лыжников (и особенно лыжниц). Праздник души. И еще там: шумные стихийные застолья с обилием вина и минимумом закуски, магнитофон с неизменным Розенбаумом, со слегка поднадоевшими Токаревым и Новиковым (последний, если верить слухам, за свои песни мотал тюремный срок), и непременно с гитарой (тут Трофимов вне конкуренции). И уж если совсем откровенно, там не слишком строгая мораль — где-то на грани свободной любви. Холостятская вольница.