Джованни Огрызок. Гоблин и русалка, которая не умела плавать

Что это выход, я-то не понял: Риция сказала подождать.

Повозилась, руками по воздуху поводила, что-то непонятное пробормотала, а потом шух! И дырка появилась, а в дырке зелень, деревца, в общем, реальность.

— Риция, я, конечно, Алая Sottocapo Ильменсен. И я выбирался не из таких передряг, но я тебе так благодарен, что ты нашла выход так благодарен очень сильно благодарен, в общем

— Я рада очень

Солнышко.

Истинный, как же я рад солнышку.

Тёпленькое. Светленькое.

И зелень.

Сколько нас не было на белом свете? А соскучился так будто вечность в Межреальности этой провести пришлось.

Травку ногой потоптал.

Хорошо.

По сторонам поглядел.

Вон там просвет. Явно ж дорога.

Совсем другое дело. Сразу понятно куда идти.

Сейчас выясним, где мы, а там определимся: куда дальше.

Так-то надо как-то Пройдохе сообщить, что задание его выполнено, и что теперь мы в расчёте. Но panno grosso и подождать может не облезет, и так облезлый уже весь, а сейчас надо что-то с ужином сообразить.

Голодной Риция может и без меня побыть, а если я уж рядом еду надо добыть.

На постоялый двор, к которому мы вышли, пускать нас отказались.

Морды их наглые.

Говорят, что одеты мы оборванцы.

Но ничего.

Это мы-то оборванцы? Вы сами оборванцы и лошади у вас кривоногие. Да какие у вас нормальные лошади? Я ж любую на сотне вар обгоню. Спорим? А я что? Проиграю секите. По рукам? Погоди, я только сейчас расстояние отмерю, чтоб без обмана, а то вы там сейчас намеряете. Вот как раз кусок в пятьдесят вар. Туда-сюда и сотня. Всё верно? Вот и славненько.

Уверенность в своём превосходстве опасная штука. Она глаза слепыми делает, а ум глупым.

Да, лошадку-то на сотне вар не обогнать. Это ж и дураку понятно.

Только лошадь долго разгоняется, ещё дольше разворачивается, поэтому стоит из одной сотни сделать два раза по пятьдесят совсем другая история выйдут.

Так что есть польза от того времени, что провёл я в Новой Вероне.

Есть.

Вот, например, из ничего и ужин, и ночлег нам с Рицией организовал.

И хорошее настроение всем.

А настроение оно ж тоже денег стоит.

Новость о том, что Новая Верона где-то там в Барбадоре, а мы тут в Регендорфе, я воспринял на удивление спокойно.

Риция немного озадачено пожала плечами:

— Кто ж знал

— Мелочь, что-нибудь придумаю.

Мелочью это, конечно, не было.

Из-за штормов пройти из одного королевства в другое стало невозможно (в общем-то как мы целые-невредимые добрались сюда это отдельный вопрос), а билет на корабль стоил чуть ли не под сотню золотом.

Две сотни золотом это сумма, отдай я которую только за то чтобы вернуться домой, меня бы родные не очень поняли. Я бы сам себя не очень понял, если честно.

И всё же по какой-то неведомой причине наше возвращение домой виделось мне вполне достижимой целью.

А ещё ещё будущее вообще выглядело не так печально, как раньше.

Наверно это потому, что это было будущее Алаи Ильменсена, а не Джованни Огрызка.

Завтраком накормили.

Скромненьким, но и за то спасибо.

Серый хлебушек, чуть оливок, чуть лучка, чуть козьего сырку.

Помидорок не было. Я вообще почему-то на столах их не видел.

За то, что бутылочку мою вином наполнили поклон им мой отдельный.

Хоть и стоит признать: дрянь у них тут, а не вино.

Прям даже и не знаю, как из винограда можно такую гадость делать.

Надо б было повыспрашивать. Чисто интересу ради. Чтобы потом дома было чем людей посмешить.

Но я как-то сразу не сообразил, а потом мы уже с Рицией шагали по дороге в направлении имения семьи Альба-Викто.

Почему именно туда?

Да всё просто: те трое молодчиков, что с монетами на гербе, так спешившие Вальтериусу подарок какой добыть, что пришлось им своего же товарища пристрелить, оказались из именно семьи Альба-Викто.

Вот к этой семье у меня, после здравого размышления, теперь дела были.

Не прям чтобы у меня, у Алаи Ильменсена, дела к ним были.

Потому как Пройдоха, славный тем, что умён, хитёр и прочее, прочее прикинул, куда ветер дует. Вон Дел Монте, Вальтериусы, Камоли, Альба-Викто опять же и все против Створовски. Прикинул, что не сдюжат Створовски со своими Мародёрами, и решил, что вовремя предать это ж совсем не предать это предвидеть.

Поэтому вот он я его поверенный тут для того, чтобы провести переговоры.

Прям через Межреальность ломанулся как спешил.

Риция, когда план слушала, смеялась от души.

Медленно, но верно, история обрастала деталями, и в деле этом Риция принимала самое активное участие. В основном, конечно, за счёт своего хохота.

— Надо бы мне новое имя придумать: боюсь, Фульмине не слишком подходящее для доверенного лица Алаи Ильменсена. Есть какие-то мысли?

— А как бы ты хотел, чтобы тебя звали?

Я споткнулся.

Не о камень или ещё что-то, что чему виной могла быть дорога.

О вопрос.

Я споткнулся о вопрос.

Как бы я хотел, чтобы меня звали?

Алая Sottocapo Ильменсен.

Никого сомнения.

Только Алая Sottocapo Ильменсен.

С этим именем в мою жизнь пришла Риция.

Это имя изменило мою жизнь, даровало то, чем я всегда бы обделён.

Прекрасно имя, но сейчас оно не уместно: я собираюсь играть с большими людьми, они могут знать в лицо Пройдоху, поэтому нужно быть кем-то иных.

— Ничего в голову не приходит.

— Тогда думаю, тебе подойдёт Джованни. Джованни Picaro.

Джованни?

Сердце замерло.

И как-то сразу внутри всё похолодело.

Откуда она это имя взяла?

— Да, Джованни. Красивое имя. продолжила Риция. И, если честно, тебе оно куда больше подходит, чем Фильмине или Алая.

Отпустило, и я выдохнул:

— Джованни Плут. Мне нравится.

В усадьбу Альба-Викто оказалось попасть проще, чем думалось хватило всего двух вещей: чепухи, сказанной с напущенным видом, и указания на то, что если б я и правда был всего лишь безродным бродяжкой, то откуда бы у меня взялась бутылка Sangre de una diosa.

Этого вполне хватило чтобы меня приняли и выслушали.

А уж после того, как меня стали слушать, так у богатеев этих шансов, почитай и не было.

И поехали мы с Рицией от одной усадьбы к другой, от одного дома к другому, быстро поднимаясь по семейному древу семьи Альба-Викто, пока не добрались до нынешнего главы Стефано де Альба-Викто.

Крепкий оказался малый.

От истории о том, что Алая не верит в победу Створовски, он отмахнулся.

Не хватило ему имён Томасо и Паоло, через которых Пройдоха и узнал, что ещё и семья Альба-Викто присоединилась к начинающейся войн семей.

Не устроили и объяснения, что бумаг и иных доказательств готовности предать, мне не дели, так как Пройдоха опасался, что о предательстве станет известно и на него натравят безумного отпрыска семьи Створовски Ставра.

История о том, как мы, чтобы никто не знал о готовящемся Пройдохой предательстве, прошли сквозь Межреальность, не вызвала ожидаемого эффекта.

Вот ни что его не брало, ни что впечатлить не могло.

И тогда настало время последнего средства, отчаянного средства:

— Пройдоха сказал, если останутся сомнения, то показать вам это.

Я достал из ботинка лезвие и протянул его главе семьи Альба-Викто.

Не знаю, что этот Стефано себе там напридумывал, но через какое-то время прозвучало его согласное:

— Готовьте корабль.

Какие же эти богатеи предсказуемые.

Никакой хитрости не нужно, чтобы их обманывать, — сами себе всё придумают и с удовольствием обманутся.

Сам глава семьи Альба-Викто, в Новую Верону, конечно, не отправился. Отправил одного из своих сыновей Стефано-младшего (есть у богатых довольно забавная привычка называть детей не в честь святых или людей великих, а в честь себя-любимых) в сопровождении маленькой армии, в которой даже маг был, с учеником или подмастерьем, не слишком-то я в этих магах разбираюсь.

Стефано-младший запомнился мне тем, что постоянно пил Lacrime dell'Imperatrice, а ещё тем, что удалось продать ему мою старую латанную-перелатанную одежонку.

— Джованни, что вы ходите в своих обносках. Выкиньте их уже мой портной вам и вашей спутнице пошьёт что-то приличное.

— Обносках, говорите? Да только эти обноски стоят целое состояние.

— С чего это?

— А что на одной удаче мы с моей спутницей Межреальность перешли, по-вашему?

— А как же тогда?

— Да всё благодаря моей одежонке. Какая-то древняя магия на ней, вот и добрались мы через все шторма без проблем.

— Сказки мне не рассказывайте видел я артефакты, у меня вон дома их целая коллекция. У меня глаз на них намётанный. Не сильно похожа ваша одежонка на такой артефакт, что позволяет невозбранно по Межреальности ходить.

— Так оно и задумано. Какой смысл в одежонке, если каждый встречный-поперечный будет смотреть на меня и понимать, кто я такой и что за сокровище на мне надето?

Задумался Стефано-младший.

Крепко задумался.

И через пару дней плавания как бы невзначай вернулся к этому разговору:

— А вот если б, предположим, решили вы продать эту свою одежонку, то сколько бы запросили?

— Не решился бы.

— А всё же?

— Не знаю, но я подумаю.

— Подумайте.

В этот раз выжидал я.

Подгадал, когда рядом маг его был.

Опять рассказал о том, что не всякий маг способен определить, что одежонка моя артефакт древний. Долго так описывал, чтоб маг прислушиваться стал, а потом согласился в общем-то уступить артефакт.

Затребовал я чтоб Альба-Викто на своих землях мне наследный надел нарезали, расписку на десять тысяч золотом, и пять сотен в монетах, на траты.

По ухмылке Стефано-младшего стало понятно мало запросил я, но всё ж дураком он не был. Перед тем, как нужные бумаги подписать да монеты мне отсчитать, затребовал проверку одежонки у мага своего.

Нет, Стефано-младший не был дураком.

Дураком был маг его. Дураком и гордецом, потому как, провозившись с час, всё же подтвердил одежонка моя и правда артефакт и денег своих стоит.

Очень уж не хотелось тому магу признавать, что не хватило у него ума распознать наличие магии.

Ох, в который раз убеждаюсь не можешь что-то понять вали всё на магию.

Как-то так вот мы с Рицией разжились и деньгами, и одёжкой новенькой, да всё ж не весело всё не то было: ни поговорить нормально, ни поесть.

Повар каким-то образом умудрялся испортить даже самые простые блюда.

Вот есть хороший такой куриный бульончик. Наваристый, жирненький. Вот зачем в тарелку ещё пару жемчужин кидать? Что за даёт бульону тонкую минеральную ноту и блеск? Жемчуг ведь не разваривается, не даёт вкуса и не съедобен! Это просто камушки в тарелке. А если Риция подавится или зуб сломает? Всё самому пришлось вылавливать.

Про соусы вообще вспоминать не хочется.

Взять хотя бы соус из розовых лепестков и миндаля. Сладкое варенье к рыбе? Ну кто это придумал. Это же даже звучит странно, не говоря о том, как это на вкус.

А апельсиново-медовый соус к мясу?

А яйца, варёные в красном вине? Ты берёшь свежие яйца и варишь их в кипящем красном вине, а не в воде. Виноградный сок и аромат проникают в белок, и яйцо становится бордовым. Выглядит странно, а вкуса нет. И для этого надо целый кувшин вина в кастрюлю вылить? Нет, дурь всё это, дурь.

В общем, с питанием при всём кажущемся благополучии вышло как-то не очень. Очень сильно не очень.

Единственно что осталось неизменный с начала нашего с Рицией пути это наши пожелания доброй ночи друг другу.

— Buona notte, Джованни.

— Buona notte, Риция.

Сон.

Третий, что, как и его братья, пришёл через врата из рога.

Мост над тем, что скрыто Межреальность.

Мост над Пустотой.

Три девушки со змеями вместо волос. Сёстры.

Две мне известны. Я уже видел в своих снах.

Против них стоят двое.

Воительница. В шлеме, с копьём. Шлем гладкий, без гребня. Копьё не бронзовое, а чёрное, как обсидиан. Совы рядом нет, но я знаю, что сова должна быть. Она должна быть, но её нет.

Парень в сандалиях с крыльями. Жезл в руке две змеи, обвивающие его. Змеи живые. Они не шипят они слушают.

— Они проиграли. Вы победили. Это правда. Предложенное вами ложь. говорит воительница.

— Они проиграли. Мы победили. Это плохая правда. говорил одна из сестёр.

И я знаю ещё имя. Могучая.

Я знаю имена всех сестёр.

Могучая. Повелительница. Далекошагающая.

— Но это правда.

— Значит, будет другая правда. отвечает воительнице Повелительница. Я проиграла тому хитрецу с его начищенным до блеска щитом. Он вернулся в свой город с моей головой в мешке.

— А тот безумец вернулся домой после десятилетия войны и десятилетия странствий. заявляет Могучая.

— Но это ничего не изменит. Они проиграли. заговорил парень.

— Для тех, кто проиграл да, уже ничего не изменится. Но, если не соврать сейчас, возможно, уже никогда не появятся те, кто решит своей наглостью, своей хитростью изменить этот мир. голос Далекошагающей мне кажется знакомым.

— Но ложь всё равно останется ложью.

— Нет, она станет мифом о торжестве человека над несправедливостью мира.

— Вам придётся отказаться от того, кто вы есть. сообщает воительница. Умереть для мира, чтобы ваша ложь могла жить.

— Мы готовы. сообщает Повелительница

— Мы Грозные уже сделали свой выбор. подтверждает слова сестры Могучая.

Она слегка поворачивает голову, и я вижу глаза её слепы.

Сёстры тоже слепы. Я знаю это, хотя и не вижу их глаз.

— Вы были услышаны. сдаётся воительница. Я передам ваши слова Старшим.

Двое уходят.

Их шаги не слышны.

Они просто перестают быть.

Мост остаётся.

И три фигуры на нём.

Я приближаюсь.

Хочу увидеть лицо Далекошагающей.

Змеи на её голове обращаются чёрными волосами.

Длинными почти до самой земли волосами.

Прекрасными волосами, которым так пойдёт венок из розмарина с вплетены цветы померанца и веточками мелисы или мяты.

— Эй хэ алетейа тэн эльпида афайрей, то дэ псэудос дидосин, хайрумай псев-стри-а эйнай. слышу я знакомый голос.

И рушится мост под моими ногами.

Я падаю вниз, зная лишь одно, что будет забыто мной, что стоит открыть глаза:

— Если правда отнимает надежду, а ложь её даёт, я выбираю быть лгуньей.

Новая Верона.

Город был всё тем же, что и в тот день, много лет назад, когда я впервые оказался на его улицах. Он был всё тем же, что был тогда, когда я орк увозил меня на своей повозке прочь.

Город был и будет всё тем же.

Другим был я.

Другим.

Не потому, что одет я был в приличную одежду. И не потому, что у меня на поясе видел кошель, в который с трудом уместилось пятьдесят из пятисот золотых монет. И не потому, что при себе у меня были документы на землю, владельцем которой я теперь являлся. И уж тем более не потому, что на корабле Стефано-младший, оставив Рицию в заложниках, ждал, когда я приведу ему Алаю Sottocapo Ильменсена, чтобы тот мог предать семью Створовски.

Нет, совсем не поэтому.