Это цели, а не пророчества. Возможно, мы их не достигнем, но если не попытаемся, то точно не достигнем. Я хочу сказать, что мы слишком долго сидели сложа руки. Если начнем сейчас, то, может быть, успеем. Если промедлим, то у нас может не оказаться планеты, с которой мы могли бы запускать космические корабли.
И, — сказал он, — в конце концов, нужно верить.
— Во что? В вас?
Мейленфант улыбнулся.
Его речь была хорошо отрепетирована и почти убедила его самого. Но слова Корнелиуса о катастрофе Картера не выходили у него из головы. Неужели вся эта деятельность, вся эта эксплуатация Солнечной системы ради прибыли — его судьба? Или что-то другое, что-то, чего он пока не мог разглядеть?
От этой мысли у него участился пульс.
За его спиной сгенерированные программой изображения на экране плавно сменились кадрами с "Большим тупым ускорителем" — настоящим оборудованием, стоящим на стартовой площадке, массивной конструкцией, окутанной паром под раскаленным голубым небом, космическим кораблем, готовым к запуску.
Черт возьми, ему показалось, что он видит чьи-то блестящие глаза, сияющие в лучах пустынного солнца. — Это прямая трансляция, — сказал он. — Мы готовимся к первому испытанию. Друзья, это только начало. Я многого добьюсь. Присоединяйтесь.
Он ждал аплодисментов. И они не заставили себя ждать.
Эмма Стоуни:
Прошла всего неделя, прежде чем Дэн разработал и провел свой первый эксперимент "послание из будущего" в месте под названием Национальная радиоастрономическая обсерватория в Западной Вирджинии. Эмма была рада, что требуемое финансирование было скромным, по крайней мере, сравнительно, и что Мейленфант смог подергать за ниточки, чтобы добиться своего, без, насколько она могла судить, какого-либо видимого ущерба для компании.
Перевод: никто еще не понял, что, черт возьми, они делали.
Шли недели, а эксперимент не приносил ничего полезного. Мейленфант курсировал между Вегасом, Мохаве и Западной Вирджинией.
После месяца попыток убедить Мейленфанта вернуться на работу Эмма вычеркнула все из своего ежедневника и вылетела в Западную Вирджинию.
Она попросила водителя отвезти ее в радиообсерваторию. Приехала в полночь.
Национальная радиоастрономическая обсерватория оказалась расположенной в зеленой долине, окруженной лесистыми холмами. В безоблачном октябрьском небе среди звезд плыл кусочек Луны.
Когда глаза Эммы привыкли к темноте, она разглядела несколько перевернутых тарелок, на каждой из которых было установлено сложное приемное оборудование. Тарелки, казалось, светились серебристо-белым светом, с надеждой вглядываясь в непроницаемое бескрайнее небо. Время от времени одна из тарелок на хрупкой с виду подставке сдвигалась с места, издавая скрежет тяжелого оборудования, по непонятной команде одного из наблюдателей в приземистых, дешевых на вид зданиях. Она задумалась о том, сколько из здешних исследователей сейчас работают на Бутстрэп или Эсхатологию — в любом случае, вероятно, на деньги Мейленфанта.
Ее отвели на лужайку, где стояло с полдюжины складных садовых стульев. Мейленфант, Дэн Истебо и Корнелиус Тейн уже распили пару упаковок по шесть банок пива. Все они кутались от холода.
Дэн, помятый и слегка пьяный, выглядел так, будто не менял футболку со времен Флориды. Корнелиус не пил. На нем был его обычный дизайнерский костюм, аккуратный и без швов. Казалось, он каким-то образом отгородился от окружающей обстановки: зеленых холмов, тишины и величественной природы.
Мейленфант беспокойно расхаживал взад-вперед, оставляя на траве темные следы от ботинок.
Она вздохнула. Мейленфант, пребывая в таком одержимом настроении, взял на себя часть управления. Что ж, она ожидала, что это займет какое-то время.
Она осторожно присела на свободный стул и взяла пиво. — Надо было надеть куртку потеплее.
Дэн сонно ответил: — После первой упаковки из шести банок уже не замечаешь холода.
— Так что же вы узнали от наших потомков в серебристых костюмах?
Корнелиус покачал головой. — Мы не ожидали, что все получится легко. Нам просто нужно было исключить самый очевидный вариант.
Она огляделась. — Это радиотелескопы. Верно? Вы надеетесь уловить сигналы из прошлого с помощью радиоволн?
— Мы пытаемся собрать радиоприемник по принципу Фейнмана, Эмма, — сказал Дэн.
— Фейнмана? Того самого Ричарда Фейнмана?
Мейленфант улыбнулся. — Оказывается, — сказал он, — в законах физики есть лазейка.
Корнелиус развел руками. — Послушайте, представьте, что вы раскачиваете атом, чтобы создать радиоволну. У нас есть уравнения, которые описывают, как распространяется волна. Но у этих уравнений всегда есть два решения.
— Два?
Дэн почесал живот и зевнул. — Это как извлечь квадратный корень. Представьте, что у вас есть квадратный газон площадью девять квадратных метров. Какова длина его стороны?
— Три метра, — быстро ответила она. — Потому что три — это корень из девяти.
— Ладно. Но у девяти есть еще один квадратный корень.
— Минус три, — сказала она, — я знаю. Но это не считается. У вас не может быть лужайки со стороной минус три метра. Это не имеет физического смысла.
Дэн кивнул. — Точно так же уравнения электромагнетизма всегда имеют два решения. Одно из них, например, положительный корень, описывает волны, с которыми мы знакомы, путешествующие в будущее, которые достигают приемника после того, как они покинули передатчик. Мы называем такие волны запаздывающими. Но есть и другое решение, например, отрицательный корень...
— Полагаю, оно описывает волны, приходящие из будущего.
— Ну, да. То, что мы называем опережающими волнами.
Корнелиус сказал: — Это отличная физика, мисс Стоуни. Многие физические законы симметричны во времени. Запустите их вперед, и вы увидите, как атом испускает фотон. Запустите их назад, и вы увидите, как фотон ударяется об атом.
— И тут на сцену выходит Фейнман, — сказал Дэн. — Фейнман предположил, что исходящее излучение поглощается материей, газовыми облаками, находящимися где-то во Вселенной. Газ возмущается и испускает собственные волны повышенной интенсивности. Энергия всех этих маленьких источников возвращается во времени к приемнику. И вы получаете помехи. Одна волна гасит другую. Все вторичные опережающие волны гасят исходную опережающую волну, испускаемую передатчиком. И вся их энергия переходит в запаздывающую волну.
— Это довольно красиво, — сказал Мейленфант. — Представьте себе все эти призрачные волновые эхо, которые движутся взад и вперед во времени, идеально синхронизированные, и все вместе они создают эффект обычной радиоволны.
Эмме представилась неприятная картина: атомы, рассеянные в каком-то темном, мрачном будущем, каким-то непостижимым образом испускают фотоны, и эти фотоны, двигаясь по замысловатой траектории, сходятся на Земле, набирая силу, пока не обрушиваются на нее здесь и сейчас, прямо на Эмму.
— Проблема в том, — мягко сказал Корнелиус, — что, если вдуматься, аргумент Фейнмана основан на предположениях о распределении материи в будущем Вселенной. Нужно допустить, что каждый фотон, испускаемый нашими передатчиками, будет где-то поглощен материей — возможно, через миллиарды лет. Но что, если это не так? Вселенная — это не какое-то газовое облако. Она неоднородна и расширяется. И, похоже, становится все более прозрачной.
— Мы предположили, — сказал Дэн, — что не все опережающие волны гасят друг друга полностью. Отсюда и все это. Мы используем радиотелескопы, чтобы посылать в космос микроволны импульсами длительностью в миллисекунду. Затем мы меняем схему: посылаем импульсы в тупиковый поглотитель. И отслеживаем выходную мощность. Помните, что, согласно теории Фейнмана, опережающие волны должны вносить вклад в энергию запаздывающих волн. Если Вселенная не является идеальным поглотителем, то...
— то между этими двумя случаями будет разница, — сказала Эмма.
— Да. Мы должны увидеть изменение, колебание в миллисекунду, когда излучаем в космос, потому что эффект эха не идеален. И надеемся обнаружить какое-либо сообщение в этих возвращающихся расширенных эхо-сигналах — если кто-то из нижестоящих разработчиков придумал способ изменить их.
— Мы выбираем безоблачные ночи и нацеливаемся не на плоскость Галактики, поэтому пропускаем все, что можем увидеть. Мы подсчитали, что только один процент энергии будет поглощен атмосферой, и только три процента — окружающей средой Галактики. Остальное должно пробиться — распространяясь все более тонким слоем — в межгалактическое пространство.
— Конечно, — сказал Корнелиус, — мы можем быть уверены, что любое сообщение, которое получим, будет иметь для нас значение. — Он огляделся; его кожа, казалось, светилась в свете звезд. — Я имею в виду, лично для нас четверых. Потому что они знают, что мы сидим здесь и планируем это.
Эмма снова вздрогнула. — И вы что-нибудь нашли?
— Не больше одной миллиардной доли, — сказал Корнелиус.
Наступила тишина, нарушаемая лишь отдаленным шелестом ветра в чернильно-черных деревьях.
Эмма обнаружила, что задержала дыхание. Она осторожно выдохнула. Конечно, нет, Эмма. А чего ты ожидала?
— Стыд и позор, — сказал Дэн Истебо и потянулся за очередной банкой пива. — Конечно, подобные эксперименты проводились и раньше. О них можно прочитать в научной литературе. Шмидт в 1980 году. Партридж и Ньюман несколькими годами ранее. Все результаты были отрицательными. Вот почему, — медленно добавил он, — мы рассматриваем другие варианты.
— Какие другие варианты? — спросила Эмма.
— Нужно использовать что-то другое, — сказал Корнелиус, — что-то, что не поглощается так легко, как фотоны. Что-то с большой длиной свободного пробега. Например, нейтрино.
— Эти кружащиеся призраки. — Дэн рыгнул и отхлебнул пива. — Нейтрино ничего не поглощает.
Эмма нахмурилась, смутно представляя себе, что такое нейтрино. — И как же сделать передатчик нейтрино? Это дорого?
Корнелиус рассмеялся. — Можно и так сказать. — Он начал загибать пальцы, перечисляя варианты. — Можно устроить новый Большой Взрыв. Можно спровоцировать взрыв сверхновой. Можно включать и выключать огромную атомную электростанцию. Можно создать высокоэнергетическое столкновение в ускорителе частиц...
Мейленфант кивнул. — Эмма, я как раз собирался тебе сказать. Мне нужно, чтобы ты нашла мне ускоритель.
Хватит, — подумала она.
Эмма встала и отвела Мейленфанта в сторону. — Мейленфант, взгляни правде в глаза. Корнелиус водит тебя за нос, ему нечего тебе показать, кроме дурацких аргументов, основанных на странной статистике и играх с техническими игрушками. Он плетет какую-то шизофреническую паутину и затягивает тебя в нее. Это нужно прекратить, пока...
— Если в кабине что-то пойдет не так, — отрезал он, — ты не сдашься. Ты попробуешь что-то другое. А потом еще что-то. И так снова и снова, пока не найдешь то, что сработает. Доверься мне, Эмма. — Эмма открыла было рот, но он уже вернулся к Дэну Истебо. — А теперь расскажи мне, как мы обнаруживаем эти чертовы нейтроны.
— Нейтрино, Мейленфант.
Корнелиус наклонился к Эмме. — Может, вам и кажется, что теория Фейнмана — это что-то сверхъестественное. Мне она тоже кажется сверхъестественной: идея о том, что радиоволны распространяются взад и вперед во времени. Но на самом деле это фундаментальная особенность нашей реальности.
Почему у времени вообще есть направление? Почему будущее отличается от прошлого? Некоторые из нас считают, что это происходит из-за того, что Вселенная несимметрична. С одной стороны, есть Большой Взрыв — точка бесконечного сжатия. С другой стороны, есть бесконечное расширение, бесконечное разрежение. Они совершенно не похожи друг на друга.
Мы можем определить структуру Вселенной, проведя наблюдения и выразив их в таких терминах. Но какое дело до этого электрону? Откуда он знает, что именно радиоволны, распространяющиеся в направлении вперед по времени, являются правильными?
Может быть, все дело в этих эхо-сигналах, распространяющихся назад во времени. Возможно, электрон может определить, в какой точке времени он находится и в какую сторону направлен. Вот почему волны, распространяющиеся вперед по времени, имеют смысл.
Все это — аналогии и антропоморфизмы. Конечно, электроны ничего не знают. Можно сказать более формально, что теория Фейнмана позволяет граничным условиям Вселенной оказывать селективное воздействие на запаздывающие волны. Но это означало бы просто ослепить вас наукой, а мы бы этого не хотели, не так ли? — Он улыбался, обнажая белоснежные зубы. Она поняла, что он играет с ней.
Мейленфант и Истебо продолжали разговор, слегка пьяные, оживленные. Эмме казалось, что их голоса возносятся к небу, тихие и бессмысленные, а далеко вверху равнодушно кружатся звезды.
Билл Тайби:
Вторник.
Что ж, Джун, я встретился с директором Брэдфилд. Она по-прежнему настаивает на том, что не примет Тома обратно.
По крайней мере, я узнал кое-что еще.
Том, ну, он не единственный. Я имею в виду, не единственный сверхумный ребенок. В школе выявили еще троих, и есть еще пара детей, в отношении которых есть подозрения. Получается, что таких детей всего пара на тысячу, и это примерно так и есть.
Похоже, это какое-то общенациональное явление. А может, и глобальное.
Но точных данных нет. Таких детей обычно выявляют только в школе.
Директор говорит, что они мешают учебному процессу. Если в классе есть один такой ребенок, ему становится скучно, он теряет терпение и отвлекает всех остальных. Если таких детей несколько, они объединяются и начинают заниматься своими делами, даже используют свой собственный язык, как говорит директор, и в итоге их уже невозможно контролировать.
А еще они склонны к насилию. Директор не стала говорить об этом прямо, но у меня сложилось впечатление, что некоторые учителя не готовы должным образом защищать детей.
Я спросил директора: — Почему мы? — Но у нее не было ответа.
Никто не знает, почему появляются такие дети. Может быть, дело в окружающей среде, или в продуктах питания, или в каком-то радиационном воздействии, которому они подверглись в утробе матери. Просто случайность, что это произошло именно с нами.
В любом случае школьный совет ищет другие варианты для Тома. Может быть, у него будет домашний учитель. Может быть, у нас даже появится электронный учитель, но я не знаю, насколько они хороши. Я читал в газете, что предлагалось создать специальные школы только для одаренных детей, но они будут не в нашем районе, Тому пришлось бы ездить в другую школу.
В любом случае я не хочу, чтобы Тома забирали в какую-то специальную школу, и я знаю, что ты чувствуешь то же самое.
Я хочу, чтобы он был умным. Я горжусь его умом. Но я хочу, чтобы он был обычным, как все дети. Не хочу, чтобы он отличался от других.
Том хочет, чтобы я скачал для тебя кое-что из его "сердца". Подожди секунду...
Эмма Стоуни:
Вернувшись в свой офис в Вегасе, Эмма откинулась на спинку кресла и перечитала свое последнее письмо Мауре Делле.
