На этой неделе виновата маленькая пластиковая защелка на дворниках, удерживающая резиновую полоску. Хламовая штучка. Пострадало только пара сотен машин. Ничто, если говорить о стоимости производства.

Вот на прошлой неделе был более характерный случай. На прошлой неделе дело было в какой-то кожаной обивке, обработанной небезызвестным тератогенным веществом, — синтетикой "Ниррет" или чем-то вроде, настолько нелегальным, что такие дубильные вещества используют сейчас только в странах третьего мира. Нечто настолько сильное, что может вызвать врожденные дефекты в зародыше беременной женщины, которая к нему прикоснется. На прошлой неделе никто не звонил в транспортный отдел. Никто не устраивал возвратов.

Новая кожа помножить на оплату труда помножить на административные расходы равнялось больше, чем доходы в первом квартале. Если даже кто-то и обнаружит наш брак, мы все равно сможем выплатить компенсации множеству обиженных семей, пока приблизимся к сумме стоимости замены кожаной обивки в шести сотнях салонов.

Но на этой неделе у нас кампания по возврату. И на этой неделе ко мне вернулась бессонница. Бессонница, — и снова весь мир как будто замер, могилой навалившись на меня.

Босс надел серый галстук, так что сегодня, наверное, вторник.

Босс принес листок бумаги к моему столу и спрашивает, не терял ли я чего-нибудь. Этот листок остался в копировальном автомате, говорит он, и начинает читать:

— Первое правило бойцовского клуба — не упоминать о бойцовском клубе.

Его глаза пробегают туда-сюда по бумаге, и он хихикает.

— Второе правило бойцовского клуба — НЕ упоминать о бойцовском клубе.

Я слышу слова Тайлера из уст собственного босса, Мистера Босса средних лет, с семейным фото на рабочем столе и мечтами о раннем выходе на пенсию, мечтами о зимах, проведенных в трейлерном доме-прицепе где-нибудь в пустынях Аризоны. Мой босс, с экстра-крахмальными рубашками и прическами по записи на каждый вторник после ланча, смотрит на меня и говорит:

— Надеюсь, это не твое?

Я — Кипящая В Крови Ярость Джека.

Тайлер просил меня отпечатать правила бойцовского клуба и сделать для него десять экземпляров. Не девять, не одиннадцать. Тайлер сказал — десять. А у меня бессонница, я не спал трое суток. Это, наверное, отпечатанный мной оригинал. Я снял десять копий и забыл забрать его. Копировальный автомат вспышкой папарацци освещает мне лицо. Бессонница ложится расстоянием между тобой и окружающим миром, копия копии копии. Ты не можешь ничего коснуться, и ничто не может коснуться тебя.

Босс читает:

— Третье правило бойцовского клуба — в бою участвуют только двое.

Никто из нас двоих не моргнет и глазом.

Босс читает:

— Бои идут один за другим.

Я не спал три дня и сейчас засыпаю. Босс трясет бумажкой у меня под носом. "Так что?", — спрашивает он. Это — та самая игра, на которую я трачу время компании? Мне платят за абсолютное внимание к работе, а не за трату времени на военные игрушки. И мне платят не за осквернение копировальных автоматов.

Так что? Он трясет бумажкой у меня под носом. Что, по моему мнению, спрашивает он, — что должен делать он, если его сотрудник тратит время компании на какой-то мирок своей фантазии? Как бы поступил я на его месте?

Как бы поступил я?

У меня дыра в щеке, темно-синие мешки под глазами и припухший красный шрам от поцелуя Тайлера на тыльной стороне, копия копии копии.

Ну, предположим.

Зачем Тайлеру понадобилось десять копий правил бойцовского клуба?

Индийская корова.

"На вашем месте", — говорю, — "Я не стал бы лезть с этой бумажкой к кому ни попадя".

Продолжаю — "Человек, написавший такое, определенно весьма опасен, и этот скрытый шизофреник в любой момент рабочего дня может сорваться, и начнет бродить из офиса в офис с помповым полуавтоматическим карабином "Армалит AR-180".

Босс молча смотрит на меня.

"Не исключено, что этот парень", — говорю. — "Сидит каждый вечер с маленьким напильничком, выпиливая крестики на кончике каждой пули в обойме. Ведь тогда, если одним прекрасным утром он придет на работу и высадит заряд в своего ворчливого, бесполезного, мягкотелого, ноющего, вонючего, слащавого босса, — пуля из такой обоймы треснет по пропиленным канавкам и раскроется в вас, как цветок пули дум-дум, выбросив здоровенную связку вонючих потрохов сквозь спину. Представьте, что ваша кишечная чакра раскрывается подобно цветку, с замедленным взрывом из колбасок тонкого кишечника".

Босс убирает бумагу у меня из-под носа.

"Вперед", — говорю, — "Читайте дальше".

"Нет, правда", — говорю, — "Звучит потрясающе. Работа по-настоящему больного разума".

И улыбаюсь. Маленькие сморщенные края дыры у меня в щеке темно-синего цвета, как десны собаки. Кожа, туго натянувшаяся на синяках у под глазами, словно покрыта лаком.

Босс молча смотрит на меня.

"Давайте помогу", — предлагаю.

Потом говорю — "Четвертое правило бойцовского клуба — бои идут один за другим".

Босс смотрит в правила, потом снова на меня.

Я говорю — "Пятое правило — перед боем снимать рубашки и обувь".

Босс смотрит в правила, потом на меня.

"Может быть", — продолжаю, — "Этот абсолютно больной ублюдок возьмет карабин "Игл Апач", потому что в "Апаче" тридцатизарядный магазин при весе всего в девять фунтов. А в "Армалите" — только пятизарядный. С тридцатью выстрелами наш полностью ебнутый герой сможет пройти весь коридор красного дерева и пришить каждого вице-президента, при этом сохранив по патрону для каждого директора".

Слова Тайлера вылетают из моего рта. А раньше я был таким милым и славным.

Молча смотрю на босса. У моего босса голубые, голубые, бледно-васильковые голубые глаза.

"В полуавтоматическом карабине "Джей-энд-Эр-68" тоже тридцатизарядный магазин, а весит он всего семь фунтов".

Босс молча смотрит на меня.

"Страшно", — говорю. Возможно, это кто-то, кого он знал годы. Возможно, этот парень знает все о нем, — где он живет, где работает его жена, и куда ходят в школу его дети.

Все оно лишает сил и вдруг становится очень-очень скучным.

И зачем Тайлеру понадобилось десять копий правил бойцовского клуба?

Мне не нужно упоминать, что я знаю о кожаной обивке, вызывающей дефекты рождаемости. Знаю о бракованных прокладках тормозов, которые показали себя хорошо и прошли через агента по закупке, но сдали после двух тысяч миль пробега.

Знаю о реостате кондиционера воздуха, который разогревается настолько, что воспламеняет дорожные карты, лежащие в ящике для перчаток. Знаю, как многие люди сгорают заживо из-за вспышки в топливном инжекторе. Видел людей, которым отрезало ноги до колена, когда турбонагнетатели рвались, и их лопасти пробивали заслонку, вылетая в пассажирский салон. Я был на выездах и видел сгоревшие машины и отчеты, в которых в графе "ПРИЧИНА АВАРИИ" было помечено "неизв."

"Нет", — говорю, — "Бумага не моя". Беру лист двумя пальцами и выдергиваю его из боссовой руки. Край бумаги, должно быть, порезал боссу палец, потому что рука взлетает ко рту, и тот начинает усердно сосать его с широко открытыми глазами. Комкаю лист в бумажный шарик и швыряю в корзину около стола.

"Может", — говорю, — "Вам не стоит тащить ко мне каждый подобранный вами кусок мусора?"

Воскресным вечером иду в "Останемся мужчинами вместе", — а подвал Церкви Святой Троицы почти пуст. Здесь только Большой Боб и я, — вваливаюсь сюда, каждый мускул моего тела измучен внутри и снаружи, но сердце по-прежнему колотится, и мысли ураганом вьются в голове. Такова бессонница. Всю ночь мысли витают в эфире.

Ночь напролет думаешь: "Я сплю? Я спал?"

Словно в насмешку над его травмами, руки Большого Боба, обтянутые рукавами его футболки, вздуты мышцами и сияют мощью. Большой Боб улыбается, он так рад меня видеть.

Он думал — я умер.

"Ага", — говорю, — "Я тоже так думал".

— Ну, — говорит Большой Боб. — У меня хорошие новости.

"Где все?"

— Это и есть хорошая новость, — отвечает Большой Боб. — Группу распустили. Один я заглядываю сюда, чтобы рассказать об этом парням, которые тут показываются.

Валюсь с закрытыми глазами на одну из клетчатых кушеток из магазина недорогой мебели.

— Хорошая новость в том, — рассказывает Большой Боб. — Что открылась новая группа, но первое ее правило — не упоминать о ней.

Ох.

Большой Боб продолжает:

— И второе ее правило — не упоминать о ней.

Вот черт. Открываю глаза.

Дерьмо.

— Группа называется бойцовский клуб, — говорит Большой Боб. — А собирается она в ночь каждой пятницы в закрытом гараже за городом. По ночам в четверг есть еще один бойцовский клуб, который встречается в гараже неподалеку.

Мне незнакомы оба эти места.

— Первое правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб. — Не упоминать о бойцовском клубе.

По ночам в среду, четверг и пятницу Тайлер работает киномехаником. Я видел его выручку за прошлую неделю.

— Второе правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб. — НЕ упоминать о бойцовском клубе.

В ночь субботы Тайлер ходит в бойцовский клуб со мной.

— В бою участвуют только двое.

Воскресным утром мы приходим побитыми и спим весь день.

— Бои идут один за другим, — говорит Большой Боб. По ночам в воскресенье и понедельник Тайлер обслуживает столы.

— Драться без обуви и рубашек, — ночью в четверг Тайлер дома, готовит мыло, оборачивает его в бумагу с тиснением и отправляет заказчикам. Мыловаренная Компания на Пэйпер-Стрит.

— Бой продолжается столько, сколько нужно. Эти правила придумал парень, который изобрел бойцовский клуб.

Большой Боб спрашивает:

— Ты его знаешь? Я сам никогда не видел, — говорит Большой Боб. — А зовут его — Тайлер Дерден.

Мыловаренная Компания на Пэйпер-Стрит.

Знаю ли я его. "Черт е...", — говорю, — "Может и знаю".

Глава 13

Когда я добрался до Отеля Риджент, Марла стояла в вестибюле, одетая в халат. Марла позвонила мне на работу и спросила, не пропустить ли мне тренажерный зал и библиотеку, или прачечную, или куда я там собирался после, — и вместо этого наведаться к ней.

Марла позвонила потому, что ненавидит меня.

Она не сказала ни слова о своем коллагеновом фонде доверия.

Она спросила — не окажу ли я ей услугу? Марла лежала в постели сегодня днем. Марла жила на продуктах, которые служба "Еда на колесах" привозила для ее умерших соседей, — Марла забирала их продукты и говорила, что сейчас те спят. Так вот, сегодня Марла валялась в кровати в ожидании доставки "Еды на колесах" между полуднем и двумя часами дня. У Марлы пару лет не было медицинской страховки, поэтому она забросила осмотры, но сегодня утром проверялась и обнаружила что-то похожее на гниль и узелки у себя в груди, около руки, и сгусток какой-то одновременно твердый и мягкий, и она не может рассказать об этом никому из тех, кого любит, чтобы не напугать их, и не может позволить себе пойти по врачам, а вдруг там ничего страшного, но ей нужно рассказать об этом кому-то, чтобы он глянул и проверил.

Карие глаза Марлы напоминают по цвету животное, которое нагрели в печи и потом бросили в холодную воду. Такой цвет называют вулканическим, гальваническим или каленым.

Марла говорит, что простит мне выходку с коллагеном, если помогу ей проверить.

Ясное дело, Тайлеру она не позвонила, потому что не хочет пугать его. А я с ее точки зрения не мужчина, и в долгу перед ней.

Мы поднимаемся в ее комнату, а Марла рассказывает, что в дикой природе старых животных не найти, потому что они не доживают до старости. Стоит им заболеть или утратить быстроту рефлексов — их убивает более сильное. Животным не положено стареть.

Марла укладывается на кровать, развязывает пояс халата и говорит, что наша культура сделала из смерти что-то неправильное. Старые животные — неестественное исключение.

Уроды.

Марла дрожит и потеет, а я рассказываю ей, как однажды в колледже у меня вскочила бородавка. На пенисе, — правда, я сказал — "на члене". Я пошел в медпункт, чтобы ее убрали. Ту бородавку. Уже потом рассказал об этом отцу. Это было годы спустя, и папа посмеялся и сказал, что я был дураком, потому что такие бородавки — как природный презерватив с рифлением. Женщины их любят, и Бог оказал мне услугу.

Стою на коленях у кровати Марлы, ладони у меня по-прежнему холодны; прощупываю ее холодную кожу в каждый раз по чуть-чуть, протирая немного Марлы в пальцах на каждом дюйме, а Марла говорит, что эти самые бородавки, которые как природный презерватив с рифлением, вызывают у женщин рак матки.

Так вот, я сидел с бумажным поясом в комнате обследования в медпункте, а студент-медик опрыскивал мне член из канистры с жидким азотом, и еще восемь студентов-медиков пялились на это. Вот так заканчивают те, у кого нет медицинской страховки. Правда, его не называют "член", — они говорят — "пенис", но как не называй, — когда обрабатываешь его жидким азотом, можно с тем же успехом прижечь щелоком, — так это больно.

Марла смеется над рассказом, потом замечает, что мои пальцы застыли. Будто я что-то нащупал.

Дыхание Марлы замирает, ее живот напрягается как барабан, и сердце колотит в этот барабан кулаком из-под тонкой кожи. Нет-нет, я остановился, потому что рассказываю, и потому, что на минуту мы оба исчезли из спальни Марлы. Мы оказались в медпункте, на много лет в прошлом, где я сидел на липнущей бумаге с горящим от жидкого азота членом, когда один из студентов-медиков увидел мою голую ступню и вылетел из комнаты в два больших шага. Вернулся следом за тремя вошедшими в комнату настоящими врачами, и доктора оттеснили человека с канистрой жидкого азота в сторону.

Всамделишный врач схватил мою голую правую ступню и поднял ее к глазам остальных настоящих врачей. Те трое повертели ее в руках, установили на месте и нащелкали "поляроидом" снимков ступни, как будто остальной моей личности, полуодетой, с полузамороженным Божьим даром, просто не существовало. Только ступня; а остальные студенты медики протиснулись посмотреть.

— Как давно, — спросил врач. — Это красное пятно появилось на вашей стопе?

Доктор имел в виду родимое пятно. На правой ступне у меня есть родимое пятно, которое, как шутил отец, напоминает темно-красный силуэт Австралии с маленькой Новой Зеландией прямо рядом. Я рассказал им об этом, и все резко спустили пар. Член оттаивал. Все, кроме студента с азотом, ушли, — да и ему был смысл уйти; он был так расстроен, что не решался глянуть мне в глаза, когда брал мой член за головку и вытягивал на себя. Из канистры вырывалась тоненькая струя, попадая на то, что осталось от бородавки. Настолько острое ощущение, что даже если закрыть глаза и представить собственный член длиной в милю, все равно будет больно.