Дневник

А Мисти сказала:

— Я не буду заводить детей. Я хочу стать художницей.

В телевизоре мужчина пощечиной опрокинул женщину на пол, и она лежала, облизывая губы, ее грудь ходила ходуном под тугим свитером. По идее она была офицером полиции. Питер ни слова не знал по-испански. Мексиканские мыльные оперы он любил за то, что репликам людей в них можно придать любой смысл.

И Питер, заталкивая под свитер картину, спросил:

— Когда?

А Мисти переспросила:

— Что когда?

Картина вывалилась, и он поймал ее.

— Когда ты собралась стать художницей? — спросил он.

Другая причина любить мексиканские мыльные оперы заключалась в том, как быстро в них разрешались кризисы. В первый день мужчина и женщина кидаются друг на друга с разделочными ножами. На следующий день они преклоняют колени в церкви с новым ребенком. Сложив руки в молитве. Люди принимали друг от друга самое худшее, с криком и пощечинами. Развод и аборт никогда не оказывались камнем преткновения.

Была ли это любовь, или же просто инерция, Мисти сказать не могла.

После выпуска, сказала она в ответ, она станет художницей. Когда соберет основные работы и найдет галерею, где можно выставиться. Когда продаст несколько штук. Мисти пыталась быть реалисткой. Может быть, она возьмется изучать искусство на высшем уровне. Может, станет чертежницей или иллюстраторшей. Найдет практическое применение. Не каждый способен стать знаменитым художником.

Заталкивая картину под свитер, Питер заявил:

— Ты — способна стать знаменитой.

А Мисти сказала ему — хватит. Хватит уже.

— Почему? — спросил он. — Это правда.

Продолжая смотреть телевизор, беременный картиной, Питер сказал:

— У тебя такой талант. Ты можешь стать самой знаменитой художницей своего поколения.

Глядя какую-то мексиканскую рекламу пластмассовой игрушки, Питер заявил:

— С твоим даром ты обречена стать великой художницей. Учеба для тебя — трата времени.

Непонятному можно придать любой смысл.

Картина выпала, и он поймал ее. Сказал:

— Тебе нужно только рисовать.

Может быть, именно за это Мисти любила его.

Любила тебя.

За то, что ты верил в нее гораздо больше, чем она сама. Ты ждал от нее большего, чем она сама от себя.

Рисуя золотом крошечные дверные ручки церкви, Мисти ответила:

— Может, — сказала. — Но поэтому я и не хочу детей...

Просто на заметку: с какой-то стороны это выглядело мило. Все ее противозачаточные таблетки заменили маленькими конфетами-сердечками.

— Только выйди за меня, — сказал Питер. — И ты станешь следующей великой художницей Уэйтензийской школы.

Мора Кинкэйд и Констенс Бартон.

Мисти заметила, что всего двое художников не считаются "школой".

А Питер сказал:

— Трое, считая тебя.

Мора Кинкэйд, Констенс Бартон и Мисти Клейнмэн.

— Мисти Уилмот, — поправил Питер, заталкивая под свитер картину.

Поправил ты.

В телевизоре мужчина кричал — "Te amo... Te amo...", снова и снова, в адрес темноволосой девушки с карими глазами и пушистыми длинными ресницами, сбрасывая ее с лестничного пролета.

Картина выпала из свитера, и Питер снова ее поймал. Он подступил к Мисти, пока та прорабатывала детали высокой каменной церкви, — прожилки зеленого мха на крыше, красную ржавчину сточных труб. И сказал:

— В этой церкви, прямо здесь, мы поженимся.

А туп-туп-тупая маленькая Мисти заявила, мол, эту церковь она выдумывает. Ее на самом деле нет.

— Это ты так считаешь, — сказал Питер. Поцеловал ее в шею и прошептал:

— Только выйди за меня, и остров подарит тебе такую громадную свадьбу, которую никто не видел уже сотню лет.

11 июля

ВНИЗУ первая половина дня, и в вестибюле никого, кроме Полетт Хайленд за столом. Грэйс Уилмот может поведать, что Полетт носит фамилию Хайленд по замужеству, но до этого она была Питерсен, хотя ее мать была Нейман, потомок ветви Тапперов. Когда-то это значило большое старинное состояние по обеим линиям ее родословной. А теперь Полетт за конторкой.

В глубине вестибюля, утонув в подушке краснокожего кресла-качалки, сидит Грэйс, читая у камина.

Уэйтензийский вестибюль — десятилетия всякой всячины, слепленной в кучу. Это сад. Это парк. Шерстяной ковер зеленым мхом покрывает гранитные плиты, карьером стелящиеся неподалеку. Синий ковер, лежащий на лестнице— водопад, сбегающий по пролетам, каскадом падающий с каждой ступени. Ореховые стволы, выструганные, полированные и снова собранные в одно целое, образуют лес идеальных квадратных колонн, ряды темных поблескивающих деревьев, которые поддерживают лесной свод лепных листочков и купидонов.

Висит хрустальная люстра, — одинокий луч солнечного света, пробивающийся на эту лесную поляну. Хрустальные висюльки искрятся и кажутся крошечными на такой высоте, но если влезть на высокую лестницу, чтобы их почистить, каждая хрусталина размером с кулак.

Складки занавеса зеленого шелка почти скрывают окна. Днем они превращают солнечный свет в зеленые сумерки. Мягкие диваны и стулья, обитые цветущими кустами, мохнатые от длинной бахромы, свисающей до пола. Камин — как походный костер. Весь вестибюль — остров в миниатюре. Под крышей. Эдемский сад.

Просто на заметку: вот пейзаж, где Грэйс Уилмот чувствует себя почти как дома. Даже больше, чем у себя дома. Больше, чем в собственном доме.

В твоем доме.

Мисти на полдороги через вестибюль, пробирается между диванов и столиков, а Грэйс поднимает взгляд.

Зовет:

— Мисти, иди посиди у огня, — заглядывает в раскрытую книгу и спрашивает:

— Как твоя головная боль?

У Мисти нет головной боли.

У Грэйс в подоле лежит ее раскрытый дневник в красной кожаной обложке, — и она всматривается в страницы, и спрашивает:

— Какое сегодня число?

Мисти сообщает ей.

Камин выгорел до слоя оранжевых углей под решеткой. Ноги Грэйс, обутые в коричневые туфли с пряжками, висят носками вниз, не касаясь пола. Шапка длинных белых кудрей нависает над лежащей в подоле книгой. Возле кресла светит торшер, и свет отражается яркими отблесками от серебряной оправы увеличительного стекла, которым она водит над каждой страницей.

Мисти просит:

— Матушка Уилмот, нам нужно поговорить.

А Грэйс переворачивает пару страниц и отзывается:

— О Боже. Ошиблась. Жуткой головной боли у тебя не будет еще до послезавтра.

А Мисти заглядывает ей в лицо и спрашивает:

— Как ты смеешь настраивать моего ребенка на душевную травму?

Грэйс поднимает взгляд от книги, лицо ее расслаблено, обвисло от удивления. Подбородок так сильно опущен, что шея смялась в складки от уха до уха. Вся подкожная мышечно-аневротическая система. Подбородочный жир. Сморщенные платизмальные складки у шеи.

Мисти спрашивает:

— Чего ты добиваешься, повторяя Тэбби, что я стану знаменитой художницей? — она смотрит по сторонам, а вокруг по-прежнему никого, и она продолжает. — Я официантка, и обеспечиваю нам крышу над головой, и этого довольно. Я не хочу, чтобы ты забивала моему ребенку голову ожиданиями, которые я не смогу оправдать.

На последнем дыхании Мисти выжимает из груди:

— Ты представляешь, как я буду выглядеть?

А лицо Грэйс расплывается в мягкой широкой улыбке, и она возражает:

— Но, Мисти, ты будешь знаменитой.

Улыбка Грэйс — раздвигающиеся кулисы. Премьера. Грэйс распахивает свой занавес.

А Мисти отвечает:

— Не буду, — говорит она. — Я не могу.

Она просто обычный человек, который проживет и умрет без внимания, незаметным. Ординарным. Не такая уж это трагедия.

Грэйс прикрывает глаза. Все улыбаясь, начинает:

— О, ты станешь так знаменита в момент, когда...

А Мисти говорит:

— Хватит. Хватит уже, — Мисти обрывает ее, и продолжает. — Как легко тебе вселять надежды в людей. Ты что, не видишь, что подставляешь их? — говорит Мисти. — Я чертовски хорошая официантка. Если ты не заметила — мы больше не правящий класс. Мы не верхушка.

Питер, проблема твоей матери в том, что она не жила в трейлере. Не стояла в магазинной очереди с талонами на еду. Она не знает, как жить в нищете, и не хочет учиться.

Мисти говорит, что есть вещи и хуже, чем воспитать Тэбби так, чтобы она вжилась в эту экономику, чтобы смогла найти работу в мире, который она унаследует. Нет ничего плохого в том, чтобы обслуживать столики. Убирать комнаты.

А Грэйс закладывает место в дневнике кружевной ленточкой. Поднимает взгляд и спрашивает:

— Тогда почему ты пьешь?

— Потому что люблю вино, — отвечает Мисти.

Грэйс возражает:

— Ты пьешь и шляешься с мужчинами, потому что боишься.

Под мужчинами она, должно быть, подразумевает Энджела Делапорта. Мужчину в кожаных брюках, снявшего дом Уилмотов. Энджела Делапорта с его графологией и фляжкой хорошего джина.

А Грэйс заявляет:

— Я точно знаю, что ты чувствуешь, — складывает руки на дневнике в подоле и продолжает. — Ты пьешь, потому что хочешь самовыразиться, и боишься.

— Нет, — отвечает Мисти. Склоняет голову на плечо и смотрит на Грэйс искоса. Мисти говорит. — Нет, ты не знаешь, что я чувствую.

Рядом трещит уголь, посылая в трубу спиральный сноп искр. Из камина плывет запах дыма. Их походный костер.

— Вчера, — объявляет Грэйс, зачитывая из дневника. — Ты начала откладывать деньги, чтобы вернуться в родной город. Ты складываешь их в конверт, а конверт прячешь под край ковра у окна в твоей комнате.

Грэйс поднимает взгляд, выгибая брови, — складочная мышца плиссирует крапчатую кожу лба.

А Мисти спрашивает:

— Ты шпионила за мной?

А Грэйс улыбается. Постукивает по открытой странице увеличительным стеклом и говорит:

— Об этом сказано в твоем дневнике.

Мисти отвечает ей:

— Это твой дневник, — говорит. — Нельзя писать дневник за кого-то другого.

Просто чтоб ты знал: эта ведьма следит за Мисти и вписывает все в злую записную книжку в красной кожаной обложке.

А Грэйс улыбается. Говорит:

— Я не пишу. Я читаю, — переворачивает страницу, смотрит сквозь увеличительное стекло и объявляет. — О, завтра будет здорово. Тут сказано, что ты, скорее всего, повстречаешь милого полицейского.

Просто на заметку: завтра Мисти сменит замок на двери своей комнаты. Мигом.

Мисти требует:

— Хватит. Повторяю — хватит уже, — говорит Мисти. — Речь идет о Тэбби, и чем быстрее она научится жить средней жизнью с нормальной ежедневной работой и стабильным, надежным, обычным будущим, тем счастливее она будет.

— Вроде работы в конторе? — спрашивает Грэйс. — В собачьем питомнике? С милым еженедельным жалованием? Вот почему ты пьешь?

Твоя мать.

Просто на заметку: она это заслужила —

Ты это заслужил —

И Мисти отвечает:

— Нет, Грэйс, — говорит. — Я пью потому, что вышла замуж за глупого, ленивого, витающего в облаках мечтателя, которого воспитали в духе, что однажды он женится на знаменитой художнице, и который не вынес разочарования, — говорит Мисти. — Ты, Грэйс, засрала мозги своему ребенку, и я не позволю тебе засрать их моему.

Склоняясь так близко, что можно рассмотреть лицевую пудру в морщинах Грэйс, в ее ритидах, и красные паутинки в местах, где помада Грэйс просачивается в морщинки у рта, Мисти требует:

— Немедленно прекрати врать ей, или, клянусь, я завтра же соберу сумки и увезу Тэбби с острова.

А Грэйс смотрит мимо Мисти, на что-то позади нее.

Не глядя на Мисти, Грэйс вздыхает. Говорит:

— Ах, Мисти. Для этого уже слишком поздно.

Мисти оборачивается, а позади нее стоит Полетт, женщина с конторки, в белой блузке и черной плиссированной юбке, и Полетт произносит:

— Простите, миссис Уилмот?

Одновременно — Мисти и Грэйс — спрашивают в один голос — "Да?"

А Полетт извиняется:

— Не хочу прерывать вас, — говорит. — Мне нужно только подложить полено в камин.

А Грэйс закрывает книгу в подоле и произносит:

— Полетт, мы хотим, чтобы ты разрешила наш спор.

Поднимая мышцу frontalis, чтобы выгнуть лишь одну бровь, Грэйс спрашивает:

— Желаешь ли ты, чтобы Мисти побыстрее нарисовала шедевр?

Погода сегодня местами злобная, тяготеющая к отказам и ультиматумам.

И Мисти отворачивается, готовясь уйти. Приостанавливается и чуть оглядывается.

Снаружи шипят и бьются волны.

— Спасибо, Полетт, — говорит Мисти. — Но пора уж всем принять факт, что я так и умру большим жирным ничтожеством.

12 июля

НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ ТЕБЕ ИНТЕРЕСНО, твой друг с худфака с длинными белокурыми волосами, тот парень, который разорвал мочку уха, пытаясь подарить Мисти сережку, так вот, он уже облысел. Его зовут Уилл Таппер, и он водит паром. Он твоих лет, и мочка у него по-прежнему висит двумя обрывками. Зарубцевавшись.

Возвращаясь на остров на пароме этим вечером, Мисти вышла на палубу. Холодный ветер добавляет лет ее лицу, иссушая и растягивая кожу. Гладкую мертвую кожу ее stratum corneum. Она спокойно пьет пиво в коричневом пакете, когда этот большой пес начинает ее обнюхивать. Пес сопит и скулит. Он поджимает хвост, и глотка его ходит туда-сюда в мохнатой шее, пока он раз за разом что-то сглатывает.

Она берется гладить его, а пес выкручивается и делает лужу тут же, на палубе. Подходит мужчина со свернутым поводком на руке, и спрашивает:

— Вы в порядке?

Всего лишь бедная толстая Мисти в личной коме, усиленной пивом.

Будто бы. Можно подумать, она собирается стоять в собачьей луже и рассказывать чужому человеку всю сраную историю своей жизни, на плаву, держа в руке пиво и давясь слезами. Будто бы Мисти может заявить — ну, раз уж вы спросили, она всего-навсего провела еще один день в очередной замурованной бельевой комнате, читая бред на стенах, пока Энджел Делапорт щелкал снимки со вспышкой и рассказывал, мол, ее засранец-муж в жизни любящий и заботливый, потому что пишет буквы "и", направляя хвостик вверх с небольшой завитушкой, даже когда обзывает ее — "...злое смертельное проклятие возмездия..."

Наши Энджел и Мисти полдня терлись задницами, она обводила разбросанные по стенам фразы, гласящие:

"...мы принимаем грязный приток ваших денег..."

А Энджел спрашивал ее:

— Ничего не ощущаете?

Хозяева паковали семейные зубные щетки, чтобы отправить их на лабораторный анализ, на предмет заразных бактерий. Чтобы подать в суд.

На палубе парома мужчина с собакой спрашивает ее:

— На вас надето что-нибудь с умершего?

Кофта, в которой Мисти, кофта и ботинки, и на лацкан приколота булавка, одно из чертовых жутких здоровенных костюмных украшений, которые дал ей Питер.

Дал ей муж.

Дал ей ты.

Весь день в замурованной бельевой кладовке слова заявляли со стен — "...не украдете наш мир, чтобы заменить разрушенный вами..."