Мария Стюарт, соперница Елизаветы

— Вы счастливы вдвойне, ваше величество, — сказал сэр Роберт с улыбкой. — Вас торжественно встречают и с любовью провожают.

— Главное теперь, не обмануть мой народ, — отвечала королева, и, мельком взглянув на Роберта, прибавила: — Знаете ли, милорд, мне не нравится лесть, а тем более от близкого друга. Как женщину вы можете осыпать меня комплиментами и каждый из них достигнет цели, но что касается политики, вы в ней — сущее дитя. Ваши замечания кажутся мне в лучшем случае наивными, а в худшем... Не буду вас огорчать.

— Вы и обращаетесь со мною как с ребенком, — с обидой возразил он, — шагу не даете ступить без наставления.

— Возможно, вы пробудили во мне материнские чувства, — на что же тут обижаться? Вы слишком молоды и не знаете, что женская любовь настолько сложна, что разобраться в ней не по силам даже мудрецам. Спросите у любящей женщины, что такое для неё любимый мужчина, и если она будет откровенна с вами, она скажет: он мой муж, мой отец и мой сын. У некоторых больше одно, у других — второе или третье, но все эти чувства тесно переплетены. А вы так молоды, что мне трудно относиться к вам как к отцу или мужу, — на что же обижаться? — повторила Елизавета.

— Вот и опять вы со своими поучениями! — воскликнул Роберт. — Кто я при вас: паж, мальчик для забавы? Я люблю вас всем сердцем, а вы будто играете со мною!

— Тише, милорд, вы привлекаете внимание, — одёрнула его Елизавета. — К тому же, ваши слова об игре забавно звучат в театре. И разве я не говорила вам, что мы все играем?

— Вам игра, а мне погибель! — не унимался Роберт. — Не об этом я мечтал, когда надеялся стать вам ближе.

— О чём же вы мечтали — занять пост лорд-канцлера? — насмешливо спросила Елизавета, выходя из ложи. — Я бы с удовольствием подписала это назначение, но боюсь, что вскоре мне пришлось бы спасать вас от моих разгневанных подданных. Кто знает, может быть со временем...

— А пока я останусь пажом при вашей особе. Славную роль вы мне уготовили, — горько произнёс Роберт.

— Вы мне нравитесь в качестве пажа, и моего желания достаточно для вас, если вы любите меня как женщину и как королеву, — сухо возразила Елизавета. — А вот что мне вовсе не нравится, так это ваше глупое тщеславие и пустая обидчивость. Прощайте, я не желаю вас больше сегодня видеть, несносный мальчишка.

Елизавета отвернулась от него и подала знак своим гвардейцам, чтобы они помогли ей добраться до кареты сквозь восторженную толпу народа.

* * *

Вернувшись из театра в пятом часу пополудни, Елизавета застала в зале Ближнего Совета сэра Уильяма и сэра Френсиса: они терпеливо дожидались её, дабы поговорить о неотложных государственных делах.

Елизавета, не успевшая переодеться после театра и удручённая размолвкой с Робертом, была раздражена.

— Добрый день господа, — бросила она, усаживаясь в своих широких фижмах на самый край бархатного табурета. — Зачем вы меня ждали?

— Ваше величество... — начал сэр Уильям, но королева перебила его:

— Театр, театр, — всюду театр!..

— Ваше величество? — удивился сэр Уильям.

— Я говорю, что театр — наше любимое национальное развлечение. Итальянский театр чересчур напыщенный, французский слишком легкомысленный, немецкий, наоборот, тяжеловесный, но наш английский театр отражает жизнь, не опускаясь, однако, до простого копирования. Мы отстаем от Европы в живописи, однако то, что фламандцы или итальянцы изображают на своих полотнах, у нас показывают живыми картинами. Вы замечали, как наше простонародье любит театральные зрелища? По пути из театра я наблюдала интересное представление. Два пьяных подмастерья осыпали друг друга ругательствами на углу улицы. Вокруг собралась большая толпа, так что даже моя карета не могла проехать. Люди слушали, как ругаются подмастерья, и поощряли наиболее удачные обороты речи свистом, криками и дружными аплодисментами. Мои гвардейцы хотели разогнать народ, но я не позволила, — я не могла лишать моих подданных такого удовольствия! В конце концов, подмастерья подрались, а в толпе стали заключать пари, кто из них победит. Когда же один из этих драчунов рухнул наземь и не смог подняться, все были разочарованы столь быстрой развязкой, — включая и тех, кто оказался в выигрыше... Да, никто так не любит театр, как мы, — предсказываю вам, что в театре мы достигнем необыкновенных высот, — после этой тирады Елизавета уже в обычном тоне спросила:

— Так зачем же вы хотели меня видеть?

— Ваше величество, — снова начал сэр Уильям, — прежде всего, надо решить вопрос о новых льготах для привилегированных компаний. Они исправно платят налоги в казну, но для роста прибыли компаниям нужны некоторые послабления. Я полагаю, что мы можем пойти им навстречу.

— Нет, нет, никаких новых льгот! — затрясла головой Елизавета. — Они и без того находятся у нас на особом положении. Сколько же можно отрывать от государства и давать им!

— Но ваше величество, прибыль...

— Джентльмены, владеющие этими компаниями, получают достаточно прибыли, — не отступала Елизавета. — Если им кажется мало, то это уже болезнь. Пусть обратятся к врачу, он назначит им нужное лечение.

— Мадам, но это лучшие люди страны, — с укоризной произнёс сэр Уильям.

— Я не спорю, милорд. Сейчас, кстати, самое время доказать это. Война на пороге и мы нуждаемся в их помощи... И ещё, милорд, я давно собиралась вам сказать, что удачная торговля — это прекрасно, но не следует забывать об основах государственного благополучия. При моём отце, короле Генрихе, всё было выставлено на продажу: имущество и земли монастырей, крестьянских общин, — а порой и короны, — шли с молотка. Они доставались тем, кто был ближе к Генриху, — упокой, Господи, его душу! Правда, мой отец следил, чтобы не было злоупотреблений, — как вам, безусловно, известно, глава Особого Комитета, распоряжавшийся продажей монастырского имущества, был казнён за измену, — однако значительная часть денег всё же прошла мимо казны. Вы помните сэра Джеймса?

— Конечно, — ответил сэр Френсис вместо сэра Уильяма.

— Сэр Джеймс — один из тех, кто помогал проводить реформы вашему покойному батюшке, — сказал сэр Уильям.

— Да, он помогал. В результате состояние сэра Джеймса выросло до баснословных размеров, но какой с этого был прок государству? Пока сэр Джеймс был жив, он хотя бы платил налоги в казну, — но когда он умер, его наследники промотали всё до последнего гроша. Ладно бы это произошло у нас, и деньги, таким образом, не ушли бы из страны, но наследники жили во Франции. Богатство сэра Джеймса пошло на пользу другому государству, а ведь это было наше, английское богатство! — Елизавета не скрывала возмущения. — Нет, сэр Уильям, деньги — ненадёжная вещь, если речь идёт о державных интересах. Государство держится на земле и на том, что производится на этой земле. Нам надо обдумать, как вернуть общинную землю крестьянам. Хватит им бродяжничать и заниматься разбоем; мы вырастили уже два поколения людей, которые не хотят работать, но ищут где бы что урвать. Какие же из них граждане, если они ничего не имеют; что за подданные они, если с них нечего взять!

— Ваше величество излагает мудрые мысли, — поклонился сэр Уильям. — Позвольте лишь указать на то, что накануне войны производить реформы в государственной системе не совсем удобно.

— Особенно, когда наши враги поднимают голову, — прибавил сэр Френсис.

— Враги? — переспросила Елизавета. — Значит, вы плохо служите мне? Враги — это по вашей части, сэр начальник секретной королевской службы.

— Все свои силы я отдаю службе вашему величеству. Но если вы считаете, что я плохо служу, вы можете заменить меня или отдать под суд, — сэр Френсис насупился и уставился в пол.

— Я пошутила, милорд.

— Я не понимаю таких шуток, — пробормотал сэр Френсис.

— Как будто вы вообще понимаете шутки, — проговорила про себя Елизавета, а вслух сказала: — Я довольна вашей службой, сэр Френсис, и доказала это, награждая и возвышая вас... Объясните же мне, какие враги поднимают голову?

— Испанский король тоже готовится к войне, — сказал сэр Френсис, глядя на носки своих сапог, — в том числе, к войне тайной. Он посылает в Англию своих агентов, которые пытаются сеять смуту среди ваших подданных; в Италии на деньги испанцев и под покровительством римского папы открыты школы, которые специально обучают подобных агентов. Находится достаточное количество англичан, которые идут в эти школы, и большая часть из них — фанатичные католики, желающие смерти вашему величеству.

Должен заметить, что у испанского короля больше возможностей для ведения тайной войны, чем у нас. В Испании, как вам известно, нет приверженцев евангелической веры, среди которых мы могли бы вербовать своих помощников. Кроме того, власть короля Филиппа поддерживается инквизицией, требующей безусловного повиновения ему как верховному покровителю католичества. Исходя из всего этого, мы не можем вызвать брожение в испанском обществе, поднять восстание в этой стране или составить заговор против Филиппа.

Нам удаётся получать надёжные сведения из Испании, наши люди есть и в итальянских школах, — но надеяться на большее не приходится. Поэтому нам чрезвычайно важно истребить испанских агентов в Англии и уничтожить вражеские гнёзда в нашей стране ещё до начала войны с Испанией, — иначе я не ручаюсь за последствия.

— Ну, что же, вы засылаете к Филиппу моих агентов, он засылает ко мне своих, — чему тут удивляться? — беспечно отозвалась Елизавета. — Вы ведь успешно боретесь с его агентами, я это знаю по вашим докладам.

— Да, борюсь. Однако их не становится меньше, — ответил сэр Френсис и замолчал.

— Отчего же?

Сэр Френсис молчал.

— Ваше величество, разрешите мне привести уместную к данному случаю аллегорию, — вмешался сэр Уильям. — Бесполезно бороться с осами, пока вы не разорили осиное гнездо, а если муравьи одолевают вас, то бессмысленно гоняться за каждым из них по отдельности, необходимо сжечь муравейник, дабы убить муравьиных маток. Сэр Френсис хочет сказать, что срубленное дерево может дать новые ростки, но дерево уже никогда не вырастет, если лишить его корней.

— Мне это понятно, милорд, но к чему вы клоните?

— Я нижайше прошу вас принять решение, которого ждёт Англия, — сэр Уильям склонился перед королевой.

По её лицу пробежала тень.

— Вы с этим ко мне пришли? — спросила королева.

— Да, ваше величество. Мы с этим к вам пришли: это наиглавнейший вопрос на сегодня, — ответил сэр Уильям, склоняясь перед Елизаветой ещё ниже.

— Я правильно понимаю: вы требуете от меня принять какие-то меры в отношении королевы Марии? — уточнила она, хотя и без того ей всё было ясно.

— В стране не может быть двух королев, — сэр Френсис поднял голову и посмотрел Елизавете прямо в глаза.

— Совершенно верно, ваше величество, — сказал сэр Уильям, распрямившись и тоже глядя на неё.

— Но королева остаётся королевой даже в темнице, — проговорила Елизавета.

— Королева остаётся королевой до тех пор, пока она жива, — сурово возразил сэр Френсис.

— Зачем вы тревожите меня, господа?! — повысила голос Елизавета. — Вы снова и снова требуете от меня немыслимого! Нарушить святость звания, дарованного Богом, посягнуть на жизнь особы, предки которой много веков получали священное помазание миррой и елеем! Это не просто преступление, — это неслыханное кощунство, святотатство; это нарушение порядка, заведённого Господом!

— Разве раньше все короли умирали своей смертью? — не отступал сэр Френсис.

— Подобные прецеденты были в истории, — поддержал его сэр Уильям.

— Да, были, но не хотите же вы, чтобы я стала убийцей? Не думаете ли вы, что я паду так низко, что прикажу умертвить Марию тайным образом?! — воскликнула Елизавета с неподдельным гневом.

— О, нет, нет, ваше величество, мы и в мыслях этого не держали! — испуганно сказал сэр Уильям. — Мы знаем благородство и величие вашей души. Мы имели в виду другое: мы вспомнили о вашем отце...

— Который казнил мою мать? — Елизавета обожгла его взглядом. — Хороший пример вы привели! Но он неудачен, — леди Болейн не была королевой по рождению, он стала ею по воле короля. Он возвёл её на престол и он лишил её престола; король имел на это полное право, чтобы там ни говорили Папа и католики! Я от всего сердца жалею мою несчастную мать, но Генрих мог по закону отнять у неё корону и жизнь; не забывайте, что леди Болейн предстала перед судом, который вынес ей приговор на законных основаниях.

— Основанием была государственная измена, — сказал сэр Френсис, пряча глаза за полуопущенными веками, — а за это полагается смерть.

— Леди Болейн была осуждена по закону, — повторила Елизавета, и голос её внезапно дрогнул.

— А если возникнут законные основания для предания суду Марии Шотландской? -спросил сэр Уильям.

— Они должны быть очень вескими, чтобы перетянуть на чаше весов правосудия святость её рождения и звания. Думаю, что никогда Мария не совершит столь ужасных проступков, — Елизавета поднялась и расправила платье: — Милорды, наш разговор закончен. Все остальные дела подождут до завтра. Прощайте, господа.

— Ваше величество, — поклонились они.

Когда за королевой закрылись двери, сэр Френсис тихо сказал:

— У меня всё готово. Нужен лишь подходящий случай.

— С Богом, — ответил сэр Уильям. — Пора кончать!

* * *

Джейн, фрейлина королевы, могла бы стать влиятельной персоной при дворе, если бы захотела этого. Многие дамы и джентльмены добивались её расположения, зная о её близости к Елизавете. Вначале это повышенное внимание смущало Джейн, но потом она выработала защиту, приняв гордый и высокомерный вид, который позволял держать назойливых придворных на расстоянии. Её сразу же невзлюбили, зато перестали докучать; что же касается зависти и злословия, то Джейн сделалась их жертвой немедленно после того, как была приближена к королеве. Три вещи позволяли Джейн держаться независимо и не обращать внимания на недоброжелателей: служение Богу, служение Елизавете и любовь к Энтони. Всё это было таким чистым и возвышенным, что она больше парила в небесах, чем ходила по грешной земле.

— Милая Джейн, — говорил ей Энтони при очередной встрече, — вы ангел. Рядом с вами и я становлюсь чище: вы — моя наставница в душевном благородстве.

— Если бы вы обратились в истинную веру, у вас появились бы более возвышенные наставники. Я удивлена, Энтони, что вы, так любящий Спасителя, до сих пор остаётесь в вере, которая искажает Его учение, — Джейн взяла Энтони за руку и посмотрела ему в глаза.

— Ах, ваш взгляд проникает мне в душу! — вскричал он. — Право же, жизнь не жалко отдать за один такой взгляд!

Энтони принялся целовать её пальцы.

Джейн отдёрнула руку:

— Иногда вы меня пугаете, милорд: я знаю, что вы серьёзно относитесь к вере, но каждый раз вы сводите разговор о ней к шутке.

— Какие шутки, моя дорогая Джейн? Мою любовь к вам вы называете шуткой?

— Поймите, Энтони, для меня очень важно ваше отношение к Господу. Что за семья будет у нас, если каждый из нас станет верить в Него по-своему? Муж и жена должны вместе служить Богу на этой земле, — тогда и в загробной жизни они будут рядом. Мне странно, что вы не хотите этого понять, — грустно сказала Джейн.