Еще хуже оказалось то, что аборигены воюют всерьез и какая-то промышленность у них есть. Это было кардинальным отличием от тех же североамериканских индейцев, которых тоже было много, но вот своего железа у них не было совсем, и потому они покупали у колонизирующих их европейцев и завозные томагавки и завозные ружья и даже скальпеля для снятия скальпов. Все это для глупых индейцев заботливо делали в Англии и Германии с Францией.
Паштет усмехнулся, представив себе, что красноармейцы торгуются с немцами, покупая у них за бобровые шкурки противотанковое ружье, чтобы отразить следующую танковую атаку. Потом прикинул — как бы он сам отнесся к тому, что в его квартиру вламывается несколько чужих веселых субъектов и радостно начинают обносить жилье Паши, забирая себе все мало-мальски ценное и ломая остающееся. Почему-то это ему очень не понравилось. Видимо те же чувства посещали и советских граждан, которые внезапно на своей шкуре узнавали, что цивилизованные европейцы — неважно, немцы, румыны или там венгры с хорватами, одинаково бесцеремонны, наглы, жадны и в лучшем случае бесплатно сожрут всех кур и свиней, а в худшем — как любили делать нищие румыны и венгры — обнесут избу до голых стен, выдернув даже гвозди.
Попутно, не слишком смущаясь, поимеют не успевших спрятаться девчонок и баб, заодно постреляв тех, кто сдуру попытается им мешать насиловать жену или дочку. И чем больше веселились и резвились колонизаторы, тем больше было желающих выпустить весельчакам кишки. Причем всерьез желающих.
Поначалу партизан было мало и для оккупантов это не было проблемой. Сидят какие-то хмыри в лесу — и ладно. Благо, не мешают. Потом пошли первые укусы, мелкие неприятности. И чем дальше — тем больше. Колонизаторы сначала рассчитывали управиться силами полиции. Не срослось. Стали привлекать местных, но тут сильно помешал окрик из Берлина.
Гитлер был категорически против того, чтобы русским разрешалось иметь оружие, даже и под немецким контролем. Своим генералам такое дело фюрер не мог доверить. Что характерно — вождь был совершенно прав, убогие успехи РОА и "Галичины" в боевом деле "за немцев" это только подтверждают. Потому всякие староверы Зуева и Локотские республики были чистой самодеятельностью, и толку от них было мало. Вот что разрешалось и одобрялось — в уместных количествах, как хорошо показавшее себя в прошлом — это использование одних племен дикарей против других племен.
Кортес отлично использовал тлашкалтеков против ацтеков, англичане ловко науськивали ирокезов с гуронами на делаваров с могиканами, сиу — на ассинибойнов, кри, оджибвеев, кроу, черноногих, сарси, плоскоголовых, кутеней, неперсе, шошонов, а тех тоже стравливали друг с другом. И где теперь все эти тупые дикари? Система толковая, позволяла ликвидировать миллионы ненужного населения силами самого же населения.
Абы кому — тем более спесивым, но неумным генералам вермахта, такое важное дело поручить было невозможно, а вот папа Гиммлер, хитроумный, дотошный и верный общей цели, вполне годился. И под его эгидой украинцев стали науськивать на белорусов и великороссов, составлять национальные отряды палачей для уничтожения славянского биомусора. Простому немецкому генералу было трудно понять, чем малороссы отличаются от белорусов, или казанские татары — от крымских, а в СС как раз были тонкие специалисты.
Полицейские силы, хотя их достаточно щедро снабжали и танками и артиллерией из гигантских трофейных запасов, не смогли справиться с партизанами, или, как их называли немцы — "бандитами". Тут и пригодились специалисты из СС.
Ведь все равно требовалось удалить с оккупированной территории порядка 30 миллионов человекоподобного биомусора, чтобы немецким колонистам никто не мешал вольно плодиться и размножаться. И были призваны на грязную работу дворники — гастарбайтеры из нацформирований Прибалтики, из бандеровцев и мельниковцев, из казаков, из крымских татар и прочей сволочи, которая рвалась стать палачами.
Оказалось, что и они не справляются, арийцы сначала попытались из своей мрази набрать достаточно карателей, но гопоты не хватило и в дело стали без затей посылать обычные армейские соединения и части. Надо заметить, что специально обученная для палаческой работы дивизия уголовников Дирлевангера в зверстве и скотстве по отношению к нашему мирному населению не шибко превзошла ни 21 авиаполевую дивизию, ни 35 пехотную, ни многие другие "честные воинские части".
Чем дальше, тем больше сил втягивалось в войну по тылам армии Рейха. Пережившие первую зиму слабые еще партизанские отряды резко усиливались за счет беглых военнопленных, на своей шкуре узнавших — что такое "Новый порядок", пошла помощь из Москвы и шалтай-болтай артели достаточно быстро становились полноценными воинскими формированиями, имевшими благодаря механической лютости оккупантов внятную и живую поддержку населения. Попытки раздавить "бандитов" проваливались с пугающей регулярностью. Не справившись с партизанами, тем более тех становилось все больше, а возможностей их давить силами полиции и СС — все меньше, мудрые германцы прибегли к старой и проверенной европейской традиции — выжженой земле. Если ликвидировать в зараженном "бандитством" районе все жилые поселения вместе с жителями — бандитам будет нечего жрать и неоткуда получать разведывательные сведения. И повсеместно, под флагом "борьбы с бандитами" стали десятками и сотнями уничтожать хутора и деревни с селами.
И опять отлично заработали европейские привычки, еще времен Столетней и Тридцатилетней войн. Когда-то в подростковом возрасте Паштет случайно нашел в инете серию старых гравюр художника Калло. Собирался уже закрыть, когда вдруг вздрогнул, увидев на гравюре дерево висельников, где болтался не один, не два, а несколько десятков повешенных и к дереву вели новых, еще живых, осужденных. Это как-то очень не вписывалось в общую дартаньяновско-мушкетерскую привычную картинку, хотя и здесь публика была именно в тех нарядах с тем же оружием.
Но только в отличие от благородных героев Дюма занималась грабежами, убийствами, изнасилованиями и казнями после пыток. Тогда увиденное тягостно поразило впечатление подростка. И снова все вспомнилось, когда Паша пытался найти следы в документах тех людей, кто помог Лёхе выжить и был с ним рядом. Чертов Лёха дал слишком мало информации и потому в той кровавой свистопляске найти что-то оказалось просто невозможно.
Попадались разные эпизоды, которые можно было бы привязать вроде к лёхиным рассказам, но все было обрывочно и невнятно. Например, нашел Паштет упоминание о "партизанском профессоре" — враче, который лечил партизан и военнопленных, одновременно работая и официально, по разрешению немецкого коменданта. Немцы сумели разоблачить его и потом пытали и били пару недель так же, как польские тюремщики лупцевали смертным боем взятого в плен карателя Дирлевангера.
Но гуманные поляки забили немецкого карателя довольно быстро, советского профессора же, когда он уже и ходить не мог, немцы прилюдно казнили — сожгли заживо. Совершенно официально, как жгли в Средние века ведьм. За то, что выполнял долг врача. Сказать — тот ли это был профессор, который лечил знакомых Лёхи, было совершенно невозможно.
Потом попался рассказ спасшейся из "огненной деревни" девчонки (рассказывала -то она уже глубокой старухой, до того никому это интересно не было) про то, как в деревушку приехали на паре подвод "бобики" — полицаи в черных кепках и шинелях с серыми воротниками. Командовали ими трое немцев в чудных железных шапках. Один из немцев зашел в хату старосты, тот услужливо стал угощать высокого гостя, велел яишенку сделать, самогона выставил, бабы (а в деревушке в несколько домов мужиков всего оставалось трое) кинулись собирать на стол, чтоб умаслить недобрых гостей — "бобики" уже по амбарам и хлевам пошли. И вроде бы и скотину невеликую пересчитывать стали, что явно было не к добру. До того деревню эту не шибко грабили конфискациями — на отшибе была, но от соседей было известно — новые хозяева не стесняются вовсе, берут что хотят, а хотят многого.
И девок портят тоже.
Потом все пошло очень быстро и совсем не так, как ожидалось. Зашел в избу второй немец, весело поговорил с камарадом, сидящим за столом и бодро, деловито вышел. А староста, который с германцем еще в ту войну воевал и понимал по-немецки, отчего-то вместо того, чтоб яишенку гостю вежливо на стол поставить, с размаху залепил сидящему тяжелой чугунной сковородой по голове, благо воспитанный германец свою каску аккуратно снял.
Хрустнуло шибко, немец со стула стал сползать как тряпичная кукла (у старосты в избе мебель культурная была — два стула и комод), а старый солдат подхватил винтовку оглоушенного и, выворачивая у немца из сумочек на поясе блестючие патроны, (девчушка тогда еще подивилась блеску) лютым шепотом, тоном не допускающим возражений, велел бывшим в избе и обалдевшим от увиденного бабам и детям бежать до леса. И так был в тот момент старик страшен, что бабы даже заголосить по своей привычке бабьей забоялись. И почти все кинулись по огородам в лес. А в деревушке этой невеликой поднялась пальба, а потом горело там всю ночь. Из деревни тогда спаслось четыре бабы и шестеро детишек, из войны — ровно половина убежавших. Что услышал дед в разговоре двух немцев старушка не знала, но человек был выдержанный, мудрый и просто так бы не поступил, тем более, что несколько соседских деревень немцы уже наказали по полной схеме "за поддержку бандитов". Схема же была простая — все ценное из деревни забиралось, скот, жратва, имущество хоть сколько-то полезное тоже, тех людей, что могли работать на Рейх угоняли в концлагерь, а всех, для работы негодных — стариков да детей в первую очередь, стреляли или, не мудря особо, загоняли в сарай или церковку или амбар — где народу побольше влезало — и потом жгли, вместе с остальными строениями, чтоб духу людского не осталось. Оставалось от деревни жженое, мертвое место.
Попалось Паштету в другом мемуаре, как ветеран рассказывал, что входил их отряд в такое сожженое село, а голодные были все — аж шатало. И рассказчик, бывший в головном дозоре, обрадовался, увидев, что хоть село и разорено дотла, но капусту немцы убрать забыли, и много кочнов осталось, густо так торчат, можно будет брюхо набить наконец-то. А подошли поближе — сначала показалось, что кочны какие-то неправильные и больно густо растут, близко друг к дружке, а потом поняли — что черепа это. Как сожгли каратели в сарае жителей, набив битком, как сельдей в бочку — так и валялись все неубранные, только черепа белели поверху останков.
Почему-то подумалось Паше, что тот старик из деревушки, где Лёха свою девственность оставил, вполне мог так поступить. Но у того своя винтовка была, да и вообще — не хотелось думать, что погиб старичина тот. Глупо конечно, но — не хотелось.
Вроде как проще получалось с разведчицей по фамилии Дьяченко, но только до того момента, как выяснилось, что повесили за время оккупации в райцентре немцы аж пятерых девушек с такими фамилиями — от 14 до 23 лет. А имени Лёха не помнил, обалдуй. И поди, гадай — повезло той тонконогой стрикулистке — или нет.
Даже с партизанским отрядом осталось все неясно. Сначала при Лёхе был он безымянным, а потом появилось там отрядов несколько и когда оккупанты-колонизаторы взялись за их истребление всерьез, аккурат это пошло после Лёхи, то некоторые отряды ликвидированы были полностью, другие сливались вместе, потом громили и их, а они возрождались, и сам черт там ногу бы сломал.
В глазах рябило от десятков названий карательных операций, немцы придумывали для экспедиций самые разные — от романтических "Зимнее волшебство", "Лесная зима", "Клетка для обезьян", "Весенний праздник", "Шаровая молния", "Громовой удар", до деловитых "Соседская помощь", и уж совсем скучных "Коттбус", "Рысь", "Захват". Но как бы не называли эти операции, а суть была одна и та же и рапорта, скромно, различными эвфемизмами обозначали одно и то же — типа "обезврежено 1627 бандитов, из них мужчин 123, женщин 1504, изъято 14 единиц оружия, израсходовано 5400 патронов винтовочных и 680 автоматных. Умиротворено 18 населенных пунктов (тут следовал длинный список убитых селений — всякие Аржавухово, Белое, Чарбомысли, Альбрехтово, Байдино и Тройдавичи, Гарбачево, Двор Чарепито, Вауково, Велле, Гарелая Яма, Гуйды, Ниуе, Плигавки, Рожзново и так далее) причем 2041 работниц вывезено на работы в Германию, эвакуировано 7468 голов скота, 894 коней, около 1000 штук птиц, 4468 тонн зерна, 145 тонн картофеля, 759 тонн льносемян и льнотресы и многое другое — все очень подробно было записано.
Причем грабежом увлеченно занимались и "чистые вермахтовцы, честные солдаты". Во время операции против "бандитов" 35 пехотная дивизия была снята с довольствия Вермахта, и обеспечивала себя сама — грабя вовсю население. Командир дивизии генерал-майор Рихерт гордился, что сэкономил для Вермахта "мяса 167 460, овощей 139 880 порций и 42 123 мерки фуража".
Конечно, с профессиональными карателями сравниться было трудно, там работали настоящие профи, которых чем-либо удивить было сложно. Попалось Паше в читанных воспоминаниях, как во время ликвидации очередной деревни перепуганная маленькая девчушка искренне попросила вооруженных вояк, которые сноровисто и привычно убивали ее родных и соседей: "Дяденьки, не убивайте меня, я вам песенку спою!"
Воины Рейха деловито вынесли из ближайшей избы табуретку, помогли девочке на нее залезть, внимательно выслушали песенку, уважительно поаплодировали, как положено цивилизованным культурным европейцам. А потом влепили в маленькую перепуганную девчушку пулю из взрослой винтовки, так что ошметья полетели, и пошли добивать остальных деревенских.
И рассказчица считала, что девочке еще повезло — маленькая она была для секса, не заинтересовала. Была бы постарше — отведала бы с лихвой добротных мужских ласк от могучих воинов. С последующими забавами вроде отрезания грудей, вбивания кола или бутылки в промежность, а также прочей истинно арийской развлекухи на манер переезжания пытающейся уползти покалеченной женщины грузовиком или танком.
Также в немецких дневниках и письмах попадалось довольно часто восторженное описание чертовски веселого зрелища — как забавно бегают облитые бензином и подожженные голые бабы.
Протоколы комиссии по расследованию злодеяний оккупантов это излагали сухо и кратко потому как пытки и насилия на фоне вала невиданно массовых убийств смотрелись слабо. Ну, изнасиловали женщин и девушек. А потом сожгли заживо в сарае со стариками и детьми их всех. Последнее ужасом перекрывало грабеж, побои и насилия.
Если убили разными способами только в Витебской области 160 тысяч мирных жителей и 90 тысяч военнопленных, что составило четверть миллиона человек, то садизм по отношению к убитым смотрелся совсем не впечатляюще. Паштет читал про то, что в расстрельных ямах вместе с косичками поисковики среди костей находили использованные презервативы германского производства. И читал и фото видел.
