— Сергей.
— Ну, вот и отлично, Серега. "Ленком" кончал?
— Точно так.
— Добро. Знать однокашники. Я тоже его, десять лет назад.
— ???
— Ну да, а на погоны не смотри. Был старпомом на лодке, капитаном 3-его ранга, да интриганы смайнали. Теперь старлей, командую плавмастерской. Ну, да плевать. Давай отметим встречу. У меня как раз есть с собой.
Не раздеваясь, Орлов плюхается на одну из коек, достает из кармана плаща бутылку коньяка и ударом ладони вышибает из нее пробку.
— Тащи стаканы, — тычет он в сторону умывальника, а сам достает из ящика стола вскрытую банку тушенки, несколько галет и раскуроченную плитку шоколада.
Разлив янтарную жидкость по стаканам, Орлов мутно смотрит на Пыльникова и со словами, — ну, будем! — выплескивает свой в раскрытую пасть. Затем крякает и с хрустом хрупает галету.
Лейтенант следует его примеру, выпивает коньяк и закусывает шоколадом.
Потом Орлов вспоминает курсантские годы и рассказывает Пыльникову о своей жизни.
— Вот так, Серега и стал я через десять лет службы старлеем и командиром на долбаной "пээмке", — заканчивает он свое повествование.
— Ни семьи, ни перспектив, ни друзей. Хотя нет, друг у меня есть. Единственный. Вот смотри.
Осоловелый Орлов вытряхивает из пустой посудины каплю коньяка на крышку стола, крошит рядом кусок шоколада, а затем начинает выстукивать пальцами частую дробь.
Проходит секунда, другая...
Ничего не понимающий лейтенант оторопело смотрит на собеседника.
А тот, продолжая стучать, ласково басит, — Яша, друг, ну где же ты, выходи!
Когда его призывы остаются без внимания, Орлов досадливо крякает и доверительно сообщает Пыльникову, что Яшка это прирученный им таракан. Большой любитель сладкого и спирта.
— Видать не проспался после вчерашнего, стервец, — умильно сокрушается старший лейтенант и снова начинает выстукивать на столе частую "дробь".
— Послушай, Костя, а он не такой, большой, рыжий и с усами? — заплетающимся языком интересуется Пыльников.
— Ну да.
— Так я его того, пришиб ненароком...
После этих слов в каюте воцарила почти осязаемая тишина.
А еще через секунду она взорвалась плачущим басом Орлова. — С-суки! Последнего друга и того пришибли!!
Он сгреб перепуганного лейтенанта за грудки, проволок по каюте и выкинул в коридор.
Остаток ночи тот провел на жестком диване в помещении дежурного. Снились лейтенанту тараканы.
"Тела из прошлого"
Эту историю рассказал мне боцман одной из атомных подводных лодок, с которым я случайно познакомился сидя за одним столиком в ресторане "Северное сияние" заполярного гарнизона Западная Лица.
Был он голубоглаз, коренаст, с крепкими руками, что чувствовалось при рукопожатии и не погодам седой, как "лунь".
Выпив немного водки закусили, а затем, закурив, разговорились.
Как водится, речь зашла о службе и различных ее проявлениях, в которых приходилось участвовать, неизвестных широкой публике.
О себе боцман рассказал, что после срочной службы на одной из дизельных лодок Первой флотилии КСФ, где он был сигнальщиком, командование предложило ему остаться не сверхсрочную в качестве мичмана, с перспективой стать старшиной команды штурманских электриков атомной подводной лодки.
Со слов собеседника, родом он был из далекого алтайского села и, в принципе, возвращаться домой не спешил. Тем более, что жили там убого и грустно.
Вот и принял волевое решение остаться служить.
В числе других матросов — добровольцев, подал рапорт по команде и был направлен в Североморскую школу мичманов, называемую на жаргоне военных моряков "шмонькой".
И вот перед самым выпуском из нее и распределением по флотским гарнизонам, начальник школы построил весь личный состав курсантов на плацу и объявил, что нужны добровольцы, в количестве тридцати человек, для проведения спасательных работ на дизельной подводной лодке затонувшей в море, в настоящее время отбуксированной на Мурманский судоремонтный завод.
Перед роспуском строя, как бы, между прочим, пообещал, что добровольцам, которые примут участие в этих работах, будут даны определенные привилегии при сдаче выпускных экзаменов.
Стоявшие в строю будущие мичмана возбужденно загудели.
При этом каждый гадал, что это за подлодка и где она затонула. Удалось ли кому из команды спастись.
Так бы продолжалось еще неопределенное время, но последовала команда:
— Разойдись! Добровольцам записаться у своих ротных командиров.
Таких набралось больше, чем требовалось. В итоге были отобраны наиболее крепкие и психически подготовленные курсанты.
На этом этапе повествования мичман задумался, видать наплыли на него тяжелые воспоминания и заявил, что знай какие это будут спасательные работы, ни в жизнь бы на них не согласился, как и другие его товарищи.
Затем плеснул себе и мне в стаканы, мы молча выпили и снова закурили.
" Ну так вот, после отбора мы погрузились в подъехавший грузовик ГАЗ-66 с брезентовым тентом и двинулись из Североморска в Мурманск, на военный судоремонтный завод.
Там нас высадили и строем отвели на причал, к которому была ошвартована субмарина. Это была "Щука" времен Отечественной войны с артиллерийским орудием и покореженными леерами.
Была она мертвая, с рваной пробоиной в корпусе, покрытая ржавчиной, водорослями и донным илом. Опознавательные знаки на рубке отсутствовали.
Лагом субмарина была ошвартована к причалу, а с кормы поддерживалась несколькими понтонами и малым буксиром.
Спасателей на ней было немного.
Одна команда работала на палубе, очищая скребками и брандспойтами ее от ила, вторая готовила к вскрытию заржавевшие от времени ограждение рубки, носовой и кормовой люки, используя при этом специальные приспособления и газорезки. Пожарные машины с поданными на борт лодки брезентовыми рукавами, стояли в готовности к откачке воды из ее отсеков.
Уже тогда нам стало не по себе — мы поняли, что спасать здесь некого. В лодке давно погибшие подводники. Но делать было нечего — сами напросились. Стояли на пирсе, угрюмо молчали и жадно дымили сигаретами.
Наконец поступила информация о том, что верхний рубочный люк вскрыт, приступили к вскрытию нижнего.
Через некоторое время вскрыли носовой и кормовой люки "Щуки" и установили, что отсеки лодки на добрую половину заполнены водой.
После этого руководителем спасательных работ — пожилым капитаном 3 ранга была дана соответствующая команда и спасатели, заведя в люки пожарные рукава, начали откачку воды из отсеков.
Еще через час вскрыли нижний рубочный люк и сообщили, что центральный пост затоплен. Стали вести откачку и оттуда.
Затем в центральный пост спустились два спасателя в легководолазном снаряжении и по радиосвязи сообщили, что вода из него откачена, но поступает из других отсеков.
А еще через некоторое время вскрыли все переборочные люки и усилили работу насосов.
Через пять с половиной часов лодка была осушена и отсеки стали свободны для доступа в них спасателей.
Перед спуском в корпус подводной лодки, руководителем ответственным за проведения спасательных работ, мы были разбиты на пятерки и подробно проинструктированы о порядке выполнения работ.
При этом рекомендовалось тела обнаруженных подводников помещать в специальные "дуковские" мешки, оружие, документы и их личные вещи в легкие алюминиевые ящики.
Затем команда, — первая пятерка, пошла, — и я вместе с еще четырьмя парнями полез по крутому трапу в центральный пост субмарины. Нам было приказано обследовать его и второй отсек.
Спускались в полной темноте, оскальзываясь и подсвечивая трап аккумуляторными фонарями. Снизу дохнуло холодом склепа и запахом тления.
Вот и палуба центрального, с фосфорицирующими в неверном свете шкалами приборов.
Могильный холод и капли падающей с подволока воды. А среди них застывшие на боевых постах тела подводников.
У некоторых руки на рукоятях приборов и штурвалах механизмов Видно боролись за живучесть до последнего. Погибли от удушья, но лица спокойные, как у спящих.
От всей этой картины нас стала бить мелкая дрожь. Отрезвила команда сверху — принять мешки и ящики. Их спустили на штертах.
Затем приступили к самому тягостному — помещению тел в мешки и подъем их наверх. А они скользкие, холодные и разваливаются в руках. У меня внутри все кричит, вот-вот наружу вырвется, того и гляди наверх брошусь.
Смотрю, кореша мои примерно в таком же состоянии, трясутся, еле держатся.
Не помню сколько все это продолжалось, но всех погибших мы аккуратно упаковали и выдали наверх. Туда же подняли и ящик с картами и отсечной документацией, два пистолета "ТТ", бинокль и ППШ, обнаруженные в сейфе.
Затем кое — как вылезли сами.
Ожидавшая спуска наверху очередная пятерка шарахнулась от нас как от зачумленных — потом говорили, что на себя не были похожи. Лица зеленые, глаза блуждающие и волосы дыбом.
На пирс сошли шатаясь, как пьяные и долго "травили", как после качки.
Двое из наших так и не смогли спуститься больше в лодку.
А я, по рекомендации старшего, не чувствуя горечи, выпил полкружки спирта из стоящей на пирсе канистры, выкурил несколько сигарет и слазил туда еще два раза. Упаковал в мешки и подал наверх еще нескольких моряков, точнее что от них осталось.
А больше не смог. Психика не выдержала. Подвела она и других наших курсантов.
Тут нужны были закаленные "соленые" мужики, а не мы, салаги, возрастом по восемнадцать-двадцать лет..."
Затем боцман надолго замолчал и смахнул с глаз набежавшую слезу. От услышанного мне тоже было не по себе.
— А вот волосы побелели, это там?, — киваю на его седой ежик.
— Первые да, а остальные позже, в автономках.
Он снова налил в стаканы.
— Ладно, старшой. Давай помянем души погибших моряков. Вечная им память.
— Давай, боцман.
Посмотрели друг другу в глаза, молча выпили, закурили.
И каждый вспомнил что-то свое, связанное с той войной.
Она ведь по каждой нашей семье прошлась. Так или иначе.
И не все знают, где могилы их близких. Может в море, как у тех ребят.
"Морская смекалка"
Конец мая. Над Кольской землей неугасимо серебрится полярный день. В бухте Сайда, у одного из вдающихся в воду пирсов стоит наша "букашка", недавно пришедшая с морей. Ввиду воскресенья на ней мается только лодочная вахта.
Решив перекурить, я покидаю свой отсек и направляюсь в центральный. На мою просьбу, сидящий в командирском кресле вахтенный офицер, листающий потрепанный "Огонек", милостиво кивает головой и разрешает подняться наверх.
Одолев восьмиметровый тубус, я ступаю на мостик и, придерживаясь за скользкий поручень, спускаюсь по звенящему трапу вниз. Затем, щурясь от яркого солнца, выхожу из низкой двери рубки на узкий, тянущийся вдоль нее обвод и, миновав пружинящую под ногами сходню, ступаю на пирс.
На нем, ближе к носу лодки, краснея суриком на лапах и звеньях вытравленной из клюза цепи, покоится лодочный якорь, у которого, лениво переговариваясь, стоят рулевой-сигнальщик Серега Алешин с двумя подвахтенными. Рядом с ними лежит пневмомашинка и стоит зиповский ящик с инструментом. По указанию штурмана им предстоит отдраить якорь и заново его выкрасить.
Я подхожу к парням, достаю пачку "Примы" и угощаю их сигаретами. С минуту мы молча дымим, наблюдая, как на противоположной стороне пирса, на корпусе соседней лодки, моряк с "пээмки" приваривает к швартовой вьюшке оторванный стопор. Затем наше внимание привлекают две появившиеся в поле зрения фигуры, вышедшие из дверей "кдп" и спускающиеся к пирсу.
Впереди, в черном альпаке и сдвинутой на затылок пилотке, величаво шагает наш боцман — мичман Пухов, за которым, подволакивая ноги в тяжелых сапогах, плетется незнакомый нам матрос в новом ватнике и зимней шапке.
— Вот, Алешин, принимай еще одного бойца, — подойдя к нам, и тыча в матроса корявым пальцем, хрипит боцман. Из молодого пополнения. И давайте шуршите, что вы как неживые, — кивает он головой на якорь.
— Щас начнем, товарищ мичман — ухмыляется Серега, — с интересом разглядывая молодого.
Когда боцман исчезает в зеве рубочной двери, он сплевывает и критически оглядывает матроса.
— Рулевой?
— Ага, — шмыгает тот носом.
— Вот и ладненько, — довольно щурится Серега. Знаешь что это такое? — пинает он ногой якорную тушу.
— Ну да, — бормочет молодой, — якорь.
— А для чего он тут? — следует очередной вопрос.
— Не знаю, — пожимает плечами молодой. Наверное, так надо.
— Точно, — смеется Серега. Он тебя ждет не дождется. На вот, держи, — и наклонившись, извлекает из ящика ножовку по металлу.
Матрос берет ее в руки и вопросительно смотрит на Серегу.
— А теперь отпилишь у этого красавца вот эти штуки, — кивает тот на якорные лапы. ПонЯл?
— Угу, — бормочет матрос и с сомнением смотрит на якорь.
— Ну, так давай, вперед! — повышает голос Серега. И чиркает извлеченным из кармана мелком у оснований лап.
Когда, наклонившись над якорем, молодой начинает шоркать ножовкой, Серега удовлетворенно хмыкает, а мы едва сдерживаемся от смеха. Розыгрыш явно удался.
После этого, швырнув бычок в стоящий неподалеку обрез, я спускаюсь вниз — пора вентилировать торпеды.
Но на этом дело не закончилось. Через полчаса Алешина вместе с подвахтенными для чего-то вызвали вниз и молодой остался на пирсе сам. А когда они в очередной раз поднялись наверх — лап у якоря не было. Выпросив у ребят с "пээмки" сварочный аппарат, молодой их срезал начисто...
К слову:
Букашка — расхожее название подлодки 667-Б проекта.
Альпак — морская меховая куртка.
Пээмка — плавучая мастерская.
КДП - контрольно-дозиметрический пункт.
"Помни войну"
-Весла!, — сидя на задней банке и держась за румпель, командует Серега Семенов и мы, одновременно приподняв весла на локтевом сгибе, вставляем их в уключины.
— На воду!, — следует очередная команда. Мы заносим лопасти к носу, разворачиваем, и одновременно опустив в воду, делаем первый гребок.
Тяжелый ял отваливает от причальной стенки и, повинуясь взмахам шести пар весел, скользит по солнечной глади залива.
— И раз, и раз, и раз!, — раскачивается на корме в унисон гребкам Серега.
— Э-хх, э-хх, э-хх, — хрипим мы, налегая на весла, и шлюпка набирает скорость.
Завершив первую оперативную стажировку в Ленинграде, мы прибыли на морскую практику в Кронштадт и теперь обретаемся на сторожевом корабле "Росомаха".
Сегодня воскресенье и руководитель практики — капитан 1 ранга Эдуард Андреевич Иванов, решил побаловать нас греблей на яле. Именно побаловать, поскольку до учебы, все мы отслужили по три года на флоте и не прочь совершить легкий променад по заливу.
В шлюпке нас семеро, дури не занимать и вскоре мы выгребаем на фарватер.
Там, по команде "суши весла!", — стопорим ход, стягиваем взмокшие от пота синие рубахи и, привалившись к бортам, нежимся на солнце.
Внезапно издалека возникает утробный гул, метрах в тридцати справа проносится "Комета" и оттуда в нашу сторону по мегафону доносится " ... вашу мать!".
